Софья шарахнулась от знакомого человека, который уже успел стянуть пиджак и рубашку. В темноте ее охватил другой мир — черная кожа тела, холодный металл в ухмыляющейся руке. Это было не то чтобы привычное трепыхание в постели, а что-то извращенное и пугающее. Словно она перешла границу между двумя реальностями....
Не только зрением и слухом, но и эмоционально: сочувствовать, проявлять интерес, — помолчав, Катя, видимо, решила просветить меня подробнее: — Замужняя женщина считается ровней мужчинам других родов, но покорна она только воле главы своего рода и супругу. Родителей же просто почитает.
— Что? Покорна?! — я гневно свела брови, разом позабыв о пролитых секунду назад слезах. Перспектива беспрекословного подчинения вызвала бурю негодования, какое-то дичайшее отторжение.
— Понимаю, тебя воспитывали больше как мальчика, главу рода, — нашла оправдание моему гневу Катя.
— М-да, — я с сомнением покачала головой и горько усмехнулась. — Плохая из меня выйдет жена для князя. С уважением-то разберусь, а вот покорности во мне ноль целых ноль десятых.
— Ты очень сильная, — голос Кати прозвучал искренне.
— Ох, мне бы твою уверенность, — я задумчиво закусила губу.
— Ой! — встрепенулась Катя. — Тебе же сообщение пришло! — быстро встав, помощница подошла к столу, взяла мой телефон и вернулась к кровати. Вновь устроившись рядышком, пояснила: — Давно пиликал. Ты плакала тогда.
Я сняла мобильный с блокировки. Действительно пришло сообщение. От светлейшего князя Разумовского.
Судорожно сглотнув, прочла текст. На глаза вновь навернулись слезы.
— Что там? — спросила Катя с тревогой. — Что стряслось?
Сунув телефон подруге, сжала в ладошке единорожка Игоря и сквозь вырвавшийся всхлип выдохнула:
— Читай.
— Все нормально. Приеду на выпускной. Соскучился. Люблю, — озадаченно прочла вслух Катя. Заметив имя отправителя, порозовела. Помолчав, склонилась ко мне и удивленно спросила: — И чего ревешь?
— Не знаю, — прошептала, глотая слезы. — Не знаю.
А потом неожиданно для себя самой разревелась белугой. Прижимая к груди папу-единорожка, я не сдерживала слез. Хоть и горько-соленые, но они несли облегчение.
