В живописной домовой усадьбе на необитаемом острове начинается семейная идиллия, но не всем это нравится — Инге приходится работать еще больше, чтобы соблюсти баланс между хозяйственными заботами и душевным спокойствием дома.
Домишко был ветхий, но, надо отдать ему должное, обширный. Квадратов в сто пятьдесят. Иосиф Виссарионович, даром что сатрап, о своих ученых заботился — а Кладенцев тогда, в сорок шестом, хоть и был тридцати четырех годочков от роду, но стал уже профессором и получил первую из четырех своих Сталинских премий (за открытие шантарских платиновых месторождений, если кто помнит)…
Остановившись на крыльце, Смолин прислушался. Музыки внутри не слышалось, но доносился ритмичный топот, сопровождаемый бодрыми хоровыми воплями — посиделки уже, надо полагать, в разгаре.
Он распахнул простецкую дверь, привычно направился по длинному коридору в сторону топота и молодецкого пения — прямиком в гостиную, занимавшую добрую треть дома. Остановился в дверях, озирая происходящее с мудрой снисходительностью отца-командира.
Уставленный бутылками стол и прочие мебеля были предусмотрительно сдвинуты к стенам, а посередине гостиной выкаблучивали два кандидата наук — светило шантарской археологии Слава Гонзиц по кличке Камрад и Кот Ученый.
Горе с горем подружилось,на дороге в пляс пустилось.Гоц! Гоц! Гоц!И с чего их разобрало,им, как видно, горя мало…Гоц! Гоц! Гоц!У подножья горки кочка,видно, в матку вышла дочка!Гоц! Гоц! Гоц!Почтенный домишко поскрипывал и временами вроде бы сотрясался. Смолин понимающе кивнул. Забава была старая и насквозь знакомая: поддавши, оба интеллектуала любили усладить слух окружающих неизвестными всем прочим песнями, почерпнутыми откуда-то из классики.
Шварц, не снявший терминаторских темных очков, расположился в большущем старинном кресле, задумчиво оглаживая там и сям усаженную на колени подружку. Подружка млела. Смолин ее не помнил ни по внешности, ни по имени, но запоминать и не стоило — у Шварца они менялись так часто, что не было смысла утруждать мозги, молод был Шварц, не перебесился…
Присутствовавший здесь же Фельдмаршал, ни на кого не обращая внимания, занимался опять-таки крайне интеллектуальным делом: баловал с большим черным маузером, оттягивал длинный затвор, прицеливался в высокий застекленный шкаф и спускал курок.
Оба упомянутых, завидев Смолина, вприсядочку подскочили к нему и начали перед ним бить степ, вопя:
Ох, солдацка жизнь завяла!Жалованья дают мало— по три денежки на день,куда хочешь, туда день.
