– Может, и раньше найдешь, – предположил Мамонт – надо было начинать искупать вину. – Как устанешь, так и найдешь…
– Слушай, Мамонт, я ведь не швед. – Генерал начинал терять свое лицо добряка. – Мне лапшу на уши не вешай. Уж свою-то родную русскую советскую публику я знаю хорошо. Если бы не знал, где ты побывал, не тревожил бы, не поднимал бы из теплой постели. Это вам в Институте халтура с рук сходила, там могли темнить. Все эти свои эмоциональные штучки – устал, голова болит, апатия – будешь массажисткам рассказывать. А я привык слушать речи более конкретные и обоснованные.
– Гляжу на тебя, генерал, – вроде ничего, глаза умные, – с циничным спокойствием сказал Русинов. – А мозгами шевелить не хочешь. Хочется поскорее на сокровища посмотреть… Неужели ты решил, что Мамонт – недоумок? Простой, как карандаш?.. Да если бы я где-то побывал да на что-то посмотрел – в постели бы, наверное, не лежал! А уже нанял бы полк охраны и твоих драных афганцев на выстрел в горы не подпустил! Я бы уже сидел здесь, как Строганов. Со мной бы уже президент улыбался.
Генерал выслушал и рассмеялся. Походил по вагончику, попинал с прохода выстроганные бруски.
– Знаю, знаю, Мамонт… Ты не простой, не идиот… Но ты лошадка на бегах! На тебя только ставки делают!
Он резко обернулся к Русинову, и тот увидел тяжелое лицо решительного и сурового человека. Он был уверен, жесток и неумолим, как стальная дверь в Кошгаре, способная выдержать ядерный удар.
Играть с ним было бессмысленно, убеждать – бесполезно.
Генерал сел напротив, глаза в глаза.
– В восемьдесят втором году, в августе месяце, вы вылетали куда-то на вертолете с Афанасьевым без сопровождения Госбезопасности, – проговорил он. – И находились вне поля зрения в течение трех часов. В восемьдесят пятом году, опять же с Афанасьевым и опять в августе, с одиннадцатого по тридцатое, вы снова ушли из-под наблюдения и находились где-то в горах. И наконец, нынче, в девяносто третьем, опять с одиннадцатого по пятнадцатое августа, правда, теперь один, ты исчезаешь снова… А когда возвращаешься, на твоей умной голове, Мамонт, резко добавляется седины. Объясни мне, пожалуйста, что это за августовские прогулки?
Русинов прекрасно помнил, что было в августе восемьдесят второго – летали с Иваном Сергеевичем к камню, где стоял знак жизни и где должны были встретиться Инга Чурбанова с Данилой-мастером. Где был нынче – не забудешь до смерти. Но что было в августе восемьдесят пятого, Русинов вспомнить не мог. Вроде бы тогда не произошло сколь-нибудь знаменательных событий, потому все выветрилось. Возможно, надоела опека Службы и они попросту оторвались от «егеря», чтобы порыбачить на воде и обсудить текущие дела. Иногда они так делали, хотя потом получали строгое предупреждение.