В мире вампиров разваливается жизнь после выбора Хадсона. Грейс должна вернуться в Мир Теней, чтобы найти способ исцелить Мекая, скрывая от него свои тайны. Между ними нарастает напряжение, когда раскрываются не до конца понятные события прошлого.
То же самое начинает происходить с его лапами и хвостом, пока все в нем не приобретает прямо-таки чудовищный вид – ни дать ни взять чудовище, которым пугают маленьких. Кто угодно испугался бы.
За исключением этих пчел, которые, узрев его и мед, который я теперь замечаю на его руке, устремляются прямиком на него.
Став чем-то средним между человеком и драконом и замедлившись донельзя, он теперь превратился в легкую добычу для укусов этих пчел.
Я перевожу взгляд на флакон в моей руке, по внутренней стенке которого теперь стекает огромная капля меда, и втыкаю пробку обратно, после чего превращаюсь в горгулью. В моем каменном обличье я совершенно неуязвима для укусов пчел, поэтому бросаюсь между атакующими пчелами и Флинтом.
Шум, который они производят, ужасен, их жужжание не прекращается, так что невозможно сосредоточиться, невозможно даже просто думать. Это не мешает мне отгонять их, шлепая по ним ладонями, но очень мешает придумать хоть какой-нибудь план, который позволил бы нам спастись от их атаки. Флинт тоже отшвыривает их в стороны – но ему тяжелее, чем мне, поскольку он не состоит из камня, – и, видимо, Хадсон сразу же замечает, что нам троим приходится несладко.
Это становится ясно, когда все атакующие нас пчелы вмиг превращаются в пыль – после чего Хадсон тотчас испускает душераздирающий крик и падает наземь в нескольких футах от кромки воды, сжимая голову руками.
– Хадсон! – истошно кричу я и, огибая дерево, бегу к нему. – Хадсон, что с тобой?
Но он не отвечает, а только продолжает сжимать голову руками и корчиться на земле.
Поначалу я не могу понять, что с ним происходит – в Кэтмире он разрушил стадион, во время Испытаний обратил в пыль тысячи теневых жуков, много ночей подряд уничтожал скелеты горгулий, но после этого у него никогда не было такой реакции. Да, ему бывает тяжело использовать этот дар, потому что при этом он погружается в сознание тех, кого уничтожает – поэтому-то мне всегда не по себе, когда он это делает, – но так плохо, как сейчас, ему еще не было никогда. Никогда.
Так что же такого особенного было в этих пчелах? Почему погружение в их сознание стало для него невыносимым?
– Хадсон. – Мне хочется опуститься на землю рядом с ним, обхватить его голову ладонями, но я все еще держу в руках оба флакона, к тому же он так корчится и извивается, что приблизиться к нему вплотную невозможно.
Он стонет, произнося одно и то же слово опять, опять и опять:
– Души. Души. Души. Души.
И тут меня осеняет.