В мире вампиров разваливается жизнь после выбора Хадсона. Грейс должна вернуться в Мир Теней, чтобы найти способ исцелить Мекая, скрывая от него свои тайны. Между ними нарастает напряжение, когда раскрываются не до конца понятные события прошлого.
Я бегу к Флинту, чтобы прихлопывать этих пчел. Он перестал менять обличье, и все его лицо так распухло, что стало почти неузнаваемым.
Его куртка и рубашка изорваны от соприкосновения с лапками, крыльями, усиками и жалами этих гигантских пчел. Все части тел этих тварей так огромны и остры, что, касаясь человека, повреждают и его одежду, и его кожу – и вся кожа Флинта усеяна громадными волдырями от укусов, полными гноя.
Его шея, руки, грудь, живот и даже здоровая нога распухли так, что стали втрое или вчетверо толще своих нормальных размеров. Я истошно кричу, когда его колени ослабевают настолько, что теряют способность держать его, и он мешком валится набок.
Я рыдаю, прихлопывая пчел, сидящих на Джексоне, потому что его состояние еще хуже, чем у Флинта, – хотя я бы не поверила, что такое вообще возможно, если бы не видела это своими собственными глазами.
Похоже, когда Джексон дотронулся до куска сот, замедлились не только его движения, но и его вампирский обмен веществ, потому что волдыри от пчелиных укусов на его коже не заживают, и он стал так же неузнаваем, как и Флинт.
Еще страшнее мне становится, когда он – как и Хадсон – падает ничком. Но, в отличие от Хадсона, он не кричит от боли. Он вообще не издает никаких звуков, и мне почему-то кажется, что это еще хуже.
Я поворачиваюсь к Иден и кричу:
– Унеси отсюда Мэйси и Хезер. Скорее!
Реми тоже лежит на земле. И не шевелится.
Когда Иден взлетает в небо, части меня хочется просто стоять на месте и вопить от ужаса, но другая часть понимает, что сейчас не время слетать с катушек.
Я должна сохранять спокойствие. Все наши рассчитывают на меня. Из нас только я неуязвима для пчел, и неважно, что наши мужчины лежат неподвижно. Они не умерли. Я отказываюсь в это поверить. Они еще живы.
Я смотрю на Джексона, которого обездвижили боль и пчелиный яд. Пчелы оставили его – все, кроме двух огроменных особей, которые сидят на земле рядом с ним и поедают кусок сот, который его разжавшиеся пальцы наконец отпустили.
Они больше не жалят его, они вообще больше ничего не делают ни ему, ни Флинту, ни Реми, ни Хадсону, как будто знают, что в этом больше нет нужды. Они и так скоро умрут, ведь их затрудненное дыхание становится все медленнее, все реже.
Паника, которую я все это время пыталась подавлять, обрушивается на меня, как товарняк, и я истошно кричу. Кричу, пока у меня не начинает болеть горло.
Нет, я могу их спасти. И я их спасу.
Я сую флаконы в карман и бросаюсь к Хадсону.