Потому что я всех их подвела.
Мне никогда еще не было так стыдно – и никогда еще и не чувствовала себя такой неудачницей. Предполагалось, что я буду лидером, вожаком, но вместо этого я стала палачом всех, кого когда-либо любила.
Мои родители погибли, пытаясь защитить меня.
Зевьер погиб, потому что я оказалась недостаточно сильной.
Лука погиб, потому что я не смогла спасти его.
Рафаэль Байрон, Колдер и даже несчастный Лайам погибли, потому что я не смогла остановить войну.
Я погубила всех, кого когда-либо любила, потому что оказалась недостаточно сильной, недостаточно умной или недостаточно умелой, чтобы спасти их.
Меня раздирает боль, и на этот раз я не шепчу имя Хадсона, а кричу его. Снова и снова.
Он не отвечает, но я продолжаю звать его. И не могу перестать.
Если я перестану его звать, это будет значить, что он действительно погиб. А этого не может быть.
Только не мой Хадсон. Только не мое сердце.
Я кричу, пока не начинаю хрипеть.
Я кричу, пока во мне не гаснет последний проблеск надежды.
Я кричу, пока не понимаю, что ничего не осталось. Ничего от него. Ничего от меня самой. Ничего от нас.
А затем кричу еще и еще.
В конце концов мой голос срывается от напряжения, и я закрываю глаза и отдаюсь цунами боли, такому огромному, что мне кажется, я уже никогда не смогу выплыть на поверхность.
Я боролась с этим чувством, прежде я боролась с этой волной столько раз, но больше я не могу сопротивляться. Больше не могу, потому что вокруг меня смыкается тьма, затягивая меня в свои объятия – в небытие, – куда мне и дорога.
Я не знаю, сколько времени я продолжаю так дрейфовать.
Достаточно долго для того, чтобы жужжание прекратилось и пчелы исчезли.
Достаточно долго для того, чтобы небо затянули лавандовые сумерки.
Достаточно долго для того, чтобы медведь успел отломить от ветки медовые соты и утащить их под дерево.
Пока я дрейфую где-то между мукой и апатией, мир вокруг нас начинает меняться. Ветер усиливается. Трава становится выше. Как и тысячи цветов, покрывающих поляну вокруг дерева.
Они обвивают наши руки и ноги, наши тела, так что скоро мы станем не видны. Так что останутся только цветы, трава, дерево и вода.
Сперва я не понимаю, что происходит, – не понимаю, что это значит. Но затем цветы начинают затягивать меня вниз, в землю, на которой я лежу, – и до меня доходит, что это не просто цветы, это наши похоронные венки – на поляне, усеянной могилами.
Меня касаются первые щупальца паники, когда я понимаю, что происходит. С Реми.
