Автор
В глубоких тенихах старого городка ждала своего часа сильная и решительная фигура Фэллон. Каждое слово ее загадочного сообщения казалось острейшим ножом, проникающим прямо в сердце противника. Здесь каждый шаг был как шахматный ход — маневр для обмана и победы.
Я глотаю огромный комок, вставший поперек горла, чувствую, как он проходит по пищеводу и падает в желудок. Видения исчезают.
Вся эта боль еще во мне. Тяжесть никуда не исчезла. Но я смогла запрятать ее глубже.
Отец выпускает из рук плечи и гладит большим пальцем мою щеку, придерживая за подбородок."
"– А теперь кто ты? – спрашивает он.
– Фэллон Пирс.
– Где ты родилась?
Мой голос спокоен.
– В Бостоне, штат Массачусетс.
Он делает шаг назад, освобождая немного пространства впереди меня.
– И чем ты хочешь заниматься в этой жизни? – спрашивает отец.
Я поднимаю на него глаза и шепчу:
– Я хочу создавать новые вещи.
Он протягивает руку, берет с полки полотенце и дает его мне. Я прижимаю полотенце к груди. Мне больше не холодно. Я вообще больше ничего не чувствую.
Он наклоняется и целует меня в лоб. Наши глаза встречаются.
– Какие бы волнения ни происходили на поверхности моря, они не потревожат спокойствия его глубин, – он цитирует Эндрю Харви. – Никто не может заставить тебя перестать быть собой, Фэллон.
Вдруг мне пришло в голову, что я не плакала с того самого дня. Бывало, что я была близка к этому, однако за два года не проронила ни слезинки. Отец продержал меня у себя ровно неделю. Этого времени оказалось достаточно, чтобы порезы от осколков лобового стекла зажили. А потом он отправил меня обратно в школу-интернат, строить свою новую жизнь.
Этим я и занялась. Есть вещи, которым можно научиться только на собственном горьком опыте. Жизнь продолжается, рано или поздно на твоем лице снова появляется улыбка, а время залечивает раны или притупляет боль, если не может их залечить.
Я исправила оценки, завела пару друзей, много смеялась.
Хотя и простить тоже не смогла. Предательство – это нож в спину, а он всегда глубоко ранит. Эта рана и заставила меня вернуться в город в июне. Но я и представить не могла, что Мэдок до сих пор имел такую власть надо мной.
Он хотел меня. Я это знала. Я это чувствовала. Но почему? Что я такого сделала, чтобы он так зациклился на мне?
Когда нам было по шестнадцать, он был верен только мне, – в этом я не сомневалась.
Мне столько нужно было рассказать ему. Все, что он имеет полное право знать. Но вдруг я ужаснулась, что уже и так рассказала слишком много.
Мэдоку прекрасно жилось без меня. Наши отношения завязались в неудачное время. Им некуда было развиваться.
