Автор
Оля, пятилетняя девочка, рассказывает о своих отношениях с героями рискованной истории. В ее восприятии красота волос — ключевой показатель привлекательности, но в жизни все куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Этот детский голос становится провокационным началом для взрослой истории, где сопротивление и любовь критически важны....
Прячу лицо в ладони, издавая тихий всхлип.
– Оля… Оленька…
Руслан разворачивает меня к себе. Сжимает руками мою спину. Прячусь на его груди. Он целует мой висок. Он горячий, как печка. Грудь влажная от пота, но я люблю его запах.
– Тссс… – шепчет, вжимая в себя так, что между нами ни единого миллиметра. – Тихо, родная…
Его трясет. Руки то грубые, то нежные. Я люблю его. Люблю…
– Блять… сейчас, подожди…
Отстранившись, открывает нижнюю створку гарнитура и бросает в мусорное ведро презерватив, оставаясь в спущенных джинсах и трусах, которые возвращает на место, дернув за резинку.
– Иди сюда… – снова прижимает к себе, обнимая рукой мои плечи.
Вяло следую за ним, ступая дрожащими ногами на ковер в гостиной. Пока Чернышов достает из ящика под диваном плед, обнимаю себя руками. Руслан заворачивает меня в одеяло и укладывает между своих ног, расположившись в углу дивана.
Водя носом по моей щеке, он делает вдох. Я поднимаюсь и опускаюсь вместе с его грудью, пока его руки кольцом сжимаются вокруг моей.
Я никогда всерьез не думала о том, сколько женщин у него было после меня. Потому что мне было плевать. И потому что это не мое дело. Я и сейчас не хочу об этом думать. Если бы я хотела, мне бы не стоило вообще пускать его в свою жизнь снова.
С ним я всегда чувствовала себя особенной. И это не изменилось. Вот откуда взялись эти проклятые слезы. Вот их чертов источник.
Глядя на темное окно, говорю сипло:
– Ты не смотрел на меня, не замечал… Что еще я должна была подумать?
– О чем ты?
– О том дне…
Его дыхание шумит надо мной. Откинув голову, он говорит в потолок:
– У меня не было времени даже подрочить. Разумеется, ты должна была подумать то, что подумала.
– Не обвиняй меня, – говорю сдавленно. – Не смей…
Я слышу, как он сглатывает слюну. Молчит. Возможно, он не согласен, но, черт возьми, дело не в этих чертовых презервативах. Мы оба это знаем.
– Я был херовым мужем и отцом. Я это признаю, – говорит устало. – Ты дала это понять еще тогда, когда молотила посуду.
– У меня были причины воображать о тебе любое дерьмо, – выпрямляюсь и выбираюсь из его рук. – С презервативами или без. Я не знала, с кем ты проводишь время в своих командировках или на “рабочих” ужинах, пока я барахтаюсь в детских пеленках.
– Жаль, что ты забыла поделиться этим дерьмом со мной, – он садится, свешивая с колена здоровую руку.
