Вечерний дождь мягко стучит по оконной раме. Внутри — стол увитый свежими цветами и мерцающими бокалами вина. Я смотрю на карпачо и паэлью, словно погружаюсь в непростые мысли о любви и природе, каким-то образом связанных вместе. Ощущение магического сочетания воздуха, воды и летящих ярких звезд в ночи — это то, что делает жизнь здесь особенной....
И реакцию на свою провокацию мне услышать не суждено.
– Поль, ты куда?! Ты ж не съела ничего... обращается Саша к сестре.
– Прости... Я пойду... Я попозже поем. Хорошо?
Полина не ждет ответа, а на лице у Саши появляется такое растерянно– тревожное выражение, что я чувствую укол в сердце.
– Она очень расстроена. Ей не до еды сейчас, – вот кто меня тянет за язык. Зачем я ее утешаю?
– Я знаю. Но... Так же тоже нельзя, – отвечает тихо.
Нельзя. С этим я согласен. Но не кормить же насильно?
– Может, ты поговоришь с ней, Саш? – предлагаю хоть что– то сделать.
– Ты думаешь, я не разговаривала? – смотрит на меня с недоумением, – Сто раз уже. Она соглашается, а потом просто не ест, лежит на кровати целый день и разглядывает стену.
– Ее можно понять. Она очень переживает. Если Матвей не вернется...
Девочка даже на ноги поднимается от моего предположения:
– Матвей обязательно вернется! – с жаром возражает она мне, хотя я ничего и не утверждал.
Мне хочется рассмеяться ей в лицо и заявить, что не дождутся они своего Матвея.
Да, мне бы хотелось, чтобы никто не стоял на моем пути к Полине. Но если она так тяжело переживает его исчезновение, то что будет с ней, если его убьют?
– Вернется, вернется, – говорю вслух, – Ладно, спасибо за завтрак! Было вкусно.
Она недоверчиво изучает мое лицо, но не найдя на нем и намека на насмешку, отвечает:
– Пожалуйста.
Мне кое– что надо отвезти Олесе. Отец просил. Беру сумку и еду в роддом. У нее отдельная палата.
Она тоже переживает, но выглядит нормально. Где– то внутри даже шевельнулась мысль, что не очень– то она и убивается. У нее впереди новый ребенок и, скорее всего, новый муж. Матвей – это напоминание о старой жизни. О той, которую она хочет забыть.
Но за несколько минут нашего с ней разговора, понимаю – все это чистое притворство. Она просто старается держаться. Несмотря ни на что. И это ей удается.
Мы разговариваем о Полине, потому что за нее она тоже беспокоится. За чужого, по сути, человека.
У меня звонит телефон. Отвечаю, движимый каким– то предчувствием. Звонит синьор Перес, к которому отец и улетел на переговоры. Испанец сообшает, что несмотря на погодные условия господин Холодов вылетел на материк. Меня огорошивает это известие. И я перехожу на русский. Очень напрасно, потому что Олеся здесь, все слышит. И у нее начинаются роды.
Отошли воды, а все, что я могу сделать – это смотреть на лужу на полу. Ужас какой– то.
