Он приземлился в Москве вечером среды. Увидев знакомого водителя и давнего друга Эдгара Вейдеманиса, Дронго понял, что они чем-то схожи — как два льва в плену одного невероятного мира. После распада СССР бывший советский разведчик чувствовал себя чужим на земле.
Нельзя быть человеком вашей профессии и верить в Бога. Я уже не говорю о моей.
– Я скорее агностик, – заметил Дронго.
– Не волнуйтесь, – продолжал Лев Давидович, – я не собираюсь вам исповедоваться. Вы нужны мне совсем по другому поводу.
Он немного помолчал.
– Дело настолько личное, что я должен знать, согласитесь вы за него взяться или нам лучше об этом вообще не говорить.
– Мне трудно судить о том, чего я не знаю. Поэтому не могу дать никаких гарантий.
– Это меня и останавливает…
– Единственное, что я твердо могу вам обещать, – все сказанное останется между нами.
– Мне этого вполне достаточно, – кивнул Лев Давидович. – Дело в том, что меня пытались шантажировать примерно три месяца назад. За последние десять или пятнадцать лет я привык, что мое богатство вызывает раздражение у большинства людей, привык к тому, что меня в большинстве своем они не только не любят, но и откровенно ненавидят.
Дронго молча слушал. Между ними и сидевшими на переднем сиденье водителем и помощником была глухая стена из пуленепробиваемого стекла. Их разговор могли слышать только они двое.
– Сначала мне показалось, что это обычная грубая форма вымогательства денег, – продолжал Лев Давидович, – но затем мне представили доказательства, и я понял, что все не так просто.
Машина мягко повернула направо, как и оба автомобиля охраны, которые ехали впереди и позади них. Деменштейн неожиданно спросил:
– Простите, что я сразу не предложил вам выпить. Что-нибудь хотите? – Он поднял крышку бара, показывая бутылки.
