Более того, присутствовал вместе с ними и генеральный секретарь Фадеев. Но ни он, ни никто другой не сделали должных выводов. И не «организовали» необходимой критики. Не кулуарной, в виде записок в ЦК, как прежде, а открытой, на заседаниях правления и секретариата Союза, на страницах собственной газеты «Литература и искусство». Только потому УПиА и взяло на себя роль инициатора процесса.
В ноябре 1943 г. управлением был подготовлен проект постановления «Об ошибках в творчестве И. Сельвинского». «ЦК ВКП(б), — отмечалось в нем, — считает, что в стихотворениях И. Сельвинского «Россия», «Кого баюкала Россия» и «Эпизод» содержатся грубые политические ошибки. В стихотворении «Кого баюкала Россия» Сельвинский клевещет на русский народ, утверждая, будто бы душа русского народа обладает какой-то «придурью» и пригревает уродов. В халтурном стихотворении «Россия» содержатся вздорные и пошлые рассуждения о нашей родине («Люблю тебя, люблю тебя до стона и до бормотанья»). В пошлейшем, враждебном духу советских людей стихотворении «Эпизод» дается клеветнически-извращенное изображение войны.
Но секретариат, точнее, Маленков и Щербаков не поддержали инициативу Александрова, сочли преждевременным высказывать столь откровенно взгляды, которые могли вызвать возражения со стороны наиболее убежденных, «твердолобых» членов ПБ и тем самым приостановить развитие нового идеологического курса. И потому Александрову, его заместителям по литературе Лузину и Еголину пришлось срочно готовить еще одну записку, менее категоричную, более завуалированно выражавшую главную мысль — русский народ, его прошлое и культуру следует не осуждать, а только возвеличивать. Во втором документе нелицеприятной критике подвергались очень многие: Фадеев — за его выступление на встрече с молодыми писателями, Довженко — за повести «Победа» и «Украина в огне», Катаев — за водевиль «Синий платочек», Платонов — за рассказ «Оборона Семидворья», Сельвинский — за все те же стихотворения. Основное внимание уделялось Зощенко, его повести «Перед восходом солнца», расцененной «клеветой на наш народ, опошлением его чувств и его жизни». Только этой повести уделялось пять страниц из двенадцати.
Именно такая форма — не «русский», а «наш» народ, «клевета» на него — и позволяла обойти прежде слишком уж открытую, даже нарочитую суть. Кроме того, на этот раз Александров сумел отыскать еще один важный объект критики — редакции литературно-художественных журналов, которые и публиковали «порочные» произведения.
