Если выпрямится, уберет с лица это перепуганное выражение, а из глаз страх загнанного зверька, то будет красавица. А то, что на пару лет старше Лушки... Ну, когда это мешало любви?
Дети, как раньше сидели вместе на скамеечке и болтали, держась за руки. Анни заливисто хохотала над незадачливыми Сиргой и Михой, которые с самого детства постоянно влипали в разные курьезные ситуации.
Анни через несколько дней исполнится восемь, Лушке сейчас одиннадцать, Сирге и Михе — двенадцать и тринадцать, а Дошке уже пятнадцать... И когда дети успели вырасти? Я смотрела на моих малышей со радостной улыбкой. Пожалуй, впервые за много дней я была по настоящему счастлива.
Ближе к обеду Тайка приволокла в сторожку огромный поднос с едой. Как дотащила — не знаю. Накрыла на стол и хотела уйти, но я ее остановила. Я знала, это неправильно. Это против этикета и даже приличий. Но мне вдруг стало все равно. Я поняла, что страшно соскучилась по той простой жизни в Нижнем городе, где людям надо очень мало, чтобы быть счастливыми. Где не было этикета и субординации, и можно было запросто пригласить всех к столу.
Обедали мы все вместе: я, Лушка, Анни, Тайка и Катрила. Тайка немного смущалась, а вот Катрилу пришлось усаживать за стол чуть не силком. И она сгорбилась на скамеечке, подрагивая от страха, и смотрела на нас огромными перепуганными глазами. Особенно на Лушку.
Надо с ней что-то делать. Ребенок не должен быть таким. Тем более, я же видела, какой была девочка, когда играла с Анни. Значит ее можно вытащить из этого омута ужаса, в котором она живет всю свою жизнь. А пока пришлось проследить, чтобы она хоть что-нибудь съела, прежде чем вновь сбежать в свой уголок.
Лушка с легкой улыбкой рассказывал нам, как он жил все время. Он сильно изменился, повзрослел. К тому же в нем появился какой-то неуловимый аристократический лоск. Это ощущалось во всем: в осанке, взгляде, разговоре... А я радовалась и мысленно поставила галочку, что нужно поблагодарить герцога Форента.
Время пролетело незаметно. Граф Шеррес пришел, когда за солнце скатилось к горизонту, и вот-вот должны были наступить вечерние сумерки. Ворота в Высокий город открывались всего два раза в день: утром и вечером. Поэтому Лушке надо было уходить.
Прощаться оказалось тяжело. Анни плакала, я старалась не плакать, но слезы сами текли из глаз, Лушка по-мужски крепился, хотя подрагивающие губы выдавали его состояние.
— Лушка, — я обняла его крепко-крепко, — ты просто помни, что мы с Анни тебя очень любим. И я постараюсь сделать так, чтобы мы виделись почаще. Я обещаю, что что-нибудь придумаю.
— Ладно, мам, — кивнул он, — я же все понимаю. Ты, главное, сама осторожнее будь. Если с вами что-нибудь случится, — он отвернулся, шмыгнул носом. — Дядя Род говорит, что ты ввязалась в опасную авантюру.