Автор
Открыв глаза, она нащупывает мягкую белую занавесь и тонкое платье. Лето в этом году стало особенно солнечным и теплым — так тепло, что кажется можно провалиться прямо в кокосовые пальмы Турции. Домой же он остался обычным курортом с всеми его знаковыми атрибутами: бассейн с прогревкой, лежаки на деревянной дорожке и два джакузи с бесконечной горячностью воды. Воздух был полон приятного цоканья кружек и легкий морской запах....
Ирине? Гузели? Администратору, имени которой Лика не знала? Эльмире Степановне?
Доктор смотрел на нее как на больную.
– И что? Какое отношение мои красные кеды имеют к гидроксизину?
– Несколько дней назад меня ударил по голове человек в красных кедах. А потом кто-то стащил фотографии с вечеринки по поводу помолвки, чтобы помешать мне увидеть на них что-то важное. Но этот человек не был уверен, что я уже не увидела то, что может его выдать, поэтому решил меня отравить.
– И почему вы считаете, что это все сделал я?
– Вы ненавидели Регину Батурину, потому что она выдала ваш секрет отцу Анны.
– Я не бил по голове ни вас, ни Эльвиру Степановну. Признаюсь, что эта тетка мне никогда не нравилась, потому что была липучей до невозможности. Но за навязчивость не убивают.
– Зачем вы приходили в гостиницу?"
"– Как врач.
– Когда вы пришли в отель, на ресепшене кто-то был?
– Да. Эльмира Степановна. Мы поздоровались, и я поднялся в номер.
– А когда возвращались?
– Это было минут через двадцать. Нет, на ресепшене никого не было.
Врет или нет? Он или не он? Откуда взялись вторые красные кеды? Лика чувствовала, что у нее голова идет кругом. Они попрощались с Ермолаевым, отдали пакет с вещами и снова вышли на улицу.
– Вот что, Луша, – решительно заявил Антон. – Мы сейчас едем в твой номер, собираем твои вещи, и ты переселяешься ко мне.
– Зачем? – удивилась она.
– Затем, что оставаться в «Зеландии» тебе не-безопасно.
– Но почему? – воскликнула Лика. – Я все равно не знаю, кто он. Понятия не имею. Но получается, что точно не Влад Панфилов. Тот сидит под домашним арестом, так что не мог оказаться в отеле.
Антон помолчал.
– Ладно, скажу, – наконец произнес он.
