Автор
В Петербурге Лыков оказался под запрещенной чужой властью: генерал-майор Курлов обвинял его в невиновных действиях. Здесь он столкнулся с темной стороной российской жизни, где право и закон служат лишь средством для власти над простыми людьми. Столица беглых: тенистый мир преступлений и независимых от общества людей, где каждый шаг подозревается в недобросовестности, а признание невиновности каритает смерть....
Вернулся оттуда и теперь ходит по городу, весь обвешанный Георгиевскими крестами. Без номеров. Вот Аника-воин! Ладно хоть первую степень надеть постеснялся. Ну, держись…
Полицмейстер взял из пачки бумаг еще один лист:
— А вот другое поганое дело. В прошлом году мы повесили за нападение на аптеку Вильшинского некоего Павла Коршунова. Бандит как бандит, попал под военно-полевой суд, да и черт бы с ним. Сегодня я получил письмо из города Мышкин Ярославской губернии. Знаете, от кого? От его отца. Михаил Панфилович Коршунов пишет, что узнал о казни сына из газет.
— Деньги? — удивился командированный. — У повешенного бандита еще и деньги были?
— Папаша сообщает, что сын в письмах ему хвалился, будто бы устроился артельщиком и заколачивает по сто двадцать рублей в месяц. И скопил изрядно. Вот Коршунов-старший и беспокоится. Мертвому, мол, средства не нужны, перешлите их мне! Вырастил из сына убийцу, а теперь его имущество требует. Тьфу!
Неизвестно, сколько бы еще продолжалось брюзжание полицмейстера, но тут вошел его помощник надворный советник Пирашков:
— Слыхали новость, господа? В тюремном замке напали на арестанта Старжевского.
— Старжевский? Мы же его заперли.
— Да, на четыре года, — подтвердил Пирашков. — За подлог ассигновки. Пытался получить из государственного банка шестьдесят две тыщи.
Коллежский советник бесцеремонно схватил надворного за пуговицу:
— Александр Филаретович, скажите: он жив?
— Состояние тяжелое, но живой, — ответил тот.
— Кто напал на Старжевского? Другой арестант? Он кавказец?
Пирашков высвободился и сказал:
— Вроде нет. Фамилия Дибель. Василий Адрианович, не помнишь такого?
— Да ну их всех к бесу. Вы действительно, Алексей Николаевич, чего так беспокоитесь за мошенника? Помрет, и пусть."
"— Мне надо срочно с ним увидеться, — прервал разговор сыщик и бегом помчался на Знаменскую улицу.
Иркутский тюремный замок занимал целый квартал. Двадцать шесть корпусов и отделений! Лазарет на сто коек, собственный храм внутри… В лазарет сыщик прорвался, но к пострадавшему доктор его не пустил. Сказал, что жить тот будет, однако в ближайшее время свидания невозможны.
В приемном покое Лыков увидел заплаканную женщину средних лет.
— Это к раненому из второй камеры? — спросил он у санитара. Тот пояснил:
— Так точно, ваше высокоблагородие.
