Автор
С первым колокольным звоном Киев разразился жизни и опасности. Бородатые стражники на улицах Города скрипят подкованными сапогами, как будто ждут чуда или беды. Мощный колокольный гул проникает в каждую щелку и постель города, ожидая приключений.
— Просвещенной?
— Ну, верой просвещенной. Это важнее, чем уметь складывать закорючки в слова. А сэр калика... Я думаю, не просыпается нарочно. По твоим словам, ему надо быть на чьей-то стороне... А он, судя по всему, и сам не знает, кто и за что дерется.
Лунный свет падал на ее лицо. Глаза казались темными впадинами, кожа неестественно бледной. Вся она показалась рыцарю непривычно тонкой, совсем не той сильной и уверенной поляницей, какой видел ее всегда.
— Я вообще боюсь темноты, — призналась она вздрогнув.
— Такой, — ответил он искренно, — я тоже.
Из туч падали с ревом, скрежетом и в сполохах молний дракон и его противник, что начал расплываться туманом, исчезать... Уже едва заметной светящейся дымкой опустился за лесом, и вдруг там возникла темная мрачная гора, а на горе вырисовывался на все более светлеющем небе замок — с зубчатыми башнями, перекидными мостами, окруженный высокой стеной.
Дракон поднялся в воздух выше, кинулся на замок, как падающая лавина. Томас зажмурился и сжался в комок, когда дракон ударился грудью о замок.
Вдруг замок озарился светом, будто там лишь сейчас проснулись. Дракон яростно взревел, сшиб вторую башню, но свет слепил и жег, дракон ревел от боли и ярости.
Земля тряслась, воздух стал сухим и горячим. Томас смотрел на битву исполинов остановившимися глазами.
Костер наконец разгорелся, но рассвет явственно теснил тьму. Томас начал поглядывать на калику: будить, не будить? Заодно можно расспросить о странных противниках. Томас начал догадываться, почему калика спит.
Женщина решила за него: калика открыл от толчка один глаз, другой, сел, сладко потягиваясь.
— Черт-те что снится ночью.
— Да уж, — сказал рыцарь ядовито. Тяжелый удар потряс землю, подернутые серым пеплом угли подпрыгнули, запылали коротким ярким огнем. — Взгляни-ка туда.
Волхв почесался, зевнул, глаза были еще сонными.
— А, вот почему мерещилось всякое...
