В зале двадцать три альбатроса играют «Пора, пора! Уж утро настает», но они уже знают, что их ждет встреча с Бореком — джентльменом любого возраста в шикарном костюме. Этот человек всегда приносит деньги и просит сыграть «Осень, прохладное утро…». Гриша, руководитель оркестра, никогда не отказывается, даже когда Борек считается солидным гостем....
– Ты, Иван, иди в столовую, там прохладнее, балкон открыт. Воздух. А я сейчас соображу закусить.
– А зачем в столовую? – мрачно сказал Данилов. – Мы с тобой опера, наше место на кухне.
– Как знаешь, я хотел как лучше.
Начальник был в стоптанных шлепанцах, в генеральских брюках с голубыми лампасами и летней трикотажной рубашке.
Крепкий животик выпирал из-под ремня, и Данилов вспомнил, как начальник во время войны радовался, что похудел сразу безо всяких диет.
– Ты снимай китель-то, а то мне придется мундир натягивать.
Данилов снял китель, пошел в ванную, вымыл руки, сполоснул лицо. Причесался. Из темной бесконечности зеркала глядело на него осунувшееся, словно больное лицо. Голова практически стала бело-стальной. Когда после собрания он пришел домой, Наташа посмотрела на него и заплакала.
Вечером, поздно, Данилов сказал, что хочет прогуляться, и вышел на Патриаршие пруды. Они теперь жили в новой квартире, дом на Пресне снесли, там строили нечто грандиозное.
Уходя, Данилов сунул в карман брюк бутылку коньяка, а в пиджак – раскладной стаканчик, привезенный из ГДР. Выпить хотелось очень, но испытывал он какое-то странное чувство неловкости перед Наташей.
Он только вышел из арки, как в телефоне-автомате увидел Никитина.
И Колька его увидел и выскочил из душной кабинки:
– А я вам собрался звонить, Иван Александрович.
– А чего?
Данилов вспомнил тихую Колькину комнату, уютный Столешников за окном.
– Так в чем дело, – заржал Никитин, – пошли к пруду.
– Закуски, правда, нет.
– Это как же нет, – Никитин вытащил из кармана сверток, – специально в Елисеевском взял. Ветчина со слезой. Думал, у меня посидим.
Они прошли к закрытому лодочному павильону, сели на ступеньки.
У Никитина и газетка нашлась.
По первой выпили молча. Зажевали ветчиной.
– А я из МУРа ушел, – сказал Никитин.
– Это как же? – удивился Данилов.
– Да очень просто. Вызвал меня после партсобрания Муравьев и начал учить жить. Я ему и сказал все, что о нем думаю.
– Все сказал?
– Все.
– Тогда давай еще по одной.
Наташа вышла на балкон и сразу же увидела мужа, сидящего с кем-то на ступеньках у пруда. Он ничего не говорил ей, но она все знала. Знала и молчала – не хотела расстраивать его…
* * *– Ты чего застрял? – крикнул начальник. – Давай, Ваня, окрошки похлебаем.
За столом он, выпив рюмку, пожевал помидор и сказал:
– Ты, Иван, должен знать все. После ареста Абакумова началась чистка органов.
