Но ухмылялся он недолго: другой блок, такой же тяжелый, как и первый, вскользь ударил Бикера по затылку, отчего он крутанулся, а летящая обратно первая деревяшка с размаху угодила ему по лицу – Бикер распластался на палубе, а голова его раскололась, как яйцо.
И вот, когда все они, задыхаясь, покатывались со смеху, несмотря на смятение, страх и гнев, корабль вдруг накренился, раздался жуткий треск дерева, и они сразу поняли, что наскочили на подводный риф или камни.
Мальчика, казалось, не беспокоило, что корабль закачался, застонал и дал течь, а стоявшие с ним рядом моряки тем временем хохотали как сумасшедшие.
Корабль словно ожил: веревки сами обвивались вокруг шей, а деревянные обломки впивались и вонзались в тела, как вертел в тушу. Вся конструкция корабля рассыпалась вокруг моряков, покалечив многих, в том числе и Дэви, и затем обрушилась в бурлящее море, увлекая за собой команду.
Это была та странная лодочка, в которой они обнаружили мальчика, и на Дэви сейчас глядело именно его лицо. Мальчик на миг улыбнулся, и его лицо снова приняло то печальное выражение, как когда его подобрал «Робак».
Последним, что увидел Дэви, пока не разжалась его рука и пока он не ушел под воду, был мальчик в лодке, которую относило от обломков «Робака» в широкий океанский простор.
По подоконнику скользнула ветка, ее сучья нетерпеливо забарабанили по стеклу, словно костяные пальцы, и от этого звука мы с Кэти подпрыгнули. Теккерей откинулся назад и ухмыльнулся, но вдруг погрустнел.
– Утонуть… – Он вздохнул. – Чудовищная смерть, уж вы мне поверьте.
Он произнес эти слова с чувством, которое заставило меня смягчиться, и я подумал: может, так погиб его товарищ. Рассказчик снова наполнил стакан и уставился на меня странным пронизывающим взглядом, от которого я беспокойно поежился. Меня злило, что из-за этого заносчивого юнца я чувствовал себя незрелым мальчишкой.
– Ночь тянется, – сказал Теккерей, – а вашего отца все не видно. Надеюсь, ничего плохого с ним не случилось.
Слова эти прозвучали своеобразно: никто бы не сказал, что он желает отцу зла, но и сказать, что он очень уж печется об отцовском благополучии, тоже было нельзя.
– Вы любите отца? – спросил Теккерей.
– Разумеется! – ответил я. – Какой ребенок не любит?
– Напуганный ребенок, – сказал он. – Ребенок жестокого и дурного отца.
Разозлившись, я вскочил на ноги, но Теккерей и бровью не повел и смотрел в свой стакан, а не на меня.
