В темном доме после скандала все чувствуют холод и непонятность. Жара от асфальта лишь придает неуютности, но главное — ужасное чувство чего-то неопределенного впереди. Отпустившиеся ночью огоньки не помогают развеять туманы неведомого будущего.
Существует еще препятствие в лице его мамы, она-то явно будет не в восторге от моих планов, но тут уже ничего не поделаешь…
Дверь котельной громко хлопнула, и послышался жизнерадостный голос отставного невропатолога Семеныча:
— Танюха, глянь, что я нашел!
Семеныч протянул мне бежевую сумку с оторванным ремешком.
— Твоя?
— Вроде моя… — неуверенно ответила я, взяв у него из рук сумку.
— В мусорке валялась! — Семеныч просто лучился довольством. — Видать, деньги и другое что забрали, а сумку выкинули, потому что она им без надобности — рваная, не продать.
— Это я вчера одного из них сумкой приложила, вот ремешок и оторвался, — ответила я машинально.
— Глянь, может, они документы какие оставили… я-то не смотрел…
Однако не успела я открыть сумку, как дверь котельной снова с грохотом распахнулась.
На пороге стояла крепенькая тетка небольшого роста с круглыми кирпично-красными щеками и маленькими бесцветными глазками.
— Табачищем-то несет! Опять дымили! — рявкнула тетка, подозрительно поведя широким приплюснутым носом. — Скоко тебе говорено, чтобы здесь ни в коем разе не курить! И дух стоит прям как в покойницкой! Опять алкашей, дружков закадычных своих, принимаешь? Ох, Мишка, разберусь я с тобой!
— Ты все же потише, — забубнил Михалыч, — орешь как резаная. Ничего страшного не случилось…
И вдруг тетка заметила меня.
С ней произошло что-то несусветное.
Если раньше она ругалась на Михалыча как-то без энтузиазма, без настоящей страсти, просто по многолетней привычке, для порядка, то тут она по-настоящему разъярилась. Маленькие глазки загорелись огнем, от щек, казалось, можно было прикуривать.
— Эт-то что такое? — проговорила тетка тихим, многообещающим голосом."
"— Это Таня, Вити покойного племяшка… — испуганно проговорил Михаил, резко уменьшившись ростом.
— Ах племяшка! — звенящим от гнева голосом выкрикнула Раиса, уперев руки в крепкие бока. — Это, значит, так теперь называется! Я тебе щас такую племяшку покажу, до конца жизни на костылях шкандыбать будешь! Это надо так оборзеть — шалаву уличную на объект приволочь!
— Рая, Рая, ты это не того! — попытался сопротивляться Михаил.
