Ночь гасила городские улицы, когда сирены вопили над крышами, наполняя воздух своим печальным войком. Люди бежали в разных направлениях — поодиночку или группами, как будто каждый знал свой маневр на случай такой именно тревоги. Капитан Фон Шварц двигался среди них, его шаг ощущался всем окружающим, словно грохот подкованных сапог — столь уверенно и решительно....
Зимин криво улыбнулся, уголок рта у него непроизвольно дернулся, каким-то чужим, тусклым голосом он проговорил, глядя в стол:
— Прошу прощения, господа… Нервы… Итак… Произошло то, чего мы всегда боялись больше всего. Доверяя господам ученым, которые именно это и считали самым жутким… в чем я с ними совершенно согласен, впрочем… Господа… Грядущее изменилось. И не в каких-то мелких деталях, а кардинальнейшим образом. Там, впереди — он сделал неопределенный жест, — все теперь совершенно иначе. Все другое…
И замолчал так, словно у него перехватило дыхание.
Поручик сидел в совершеннейшей растерянности. Он ничего не знал и не понимал, но именно этого его учили последние два месяца бояться как самого жуткого, что только может произойти на свете, — ну, разумеется, не считая некоего вселенского катаклизма с гибелью всего человечества или почти всего, как это уже однажды на его глазах случилось…
Голос Зимина зазвучал уже по-другому, с прежней энергией и деловитостью:
— Господа, отставить эмоции! Я понимаю, я сам… Однако просьба взять себя в руки.
«А почему, собственно, „без малейшего промедления“? — вяло и отрешенно подумал Савельев. — Вы же сами нас учили, господин генерал, что в нашей службе попросту не нужна спешка — потому что нам доступно любое тысячелетие, любой век, год и даже час, а потому мы никогда не в состоянии опоздать.
Ну, должно быть, ситуация такова, что прохлаждаться просто жутко — вот и все…»
— Прошу вас, господин штабс-капитан, — сказал Зимин. — Можете не вставать…
Штабс-капитан фон Шварц тем не менее поднялся, он стоял, уронив руки, утратив всю офицерскую стать, какой прежде отличался. Поручику пришло в голову, что он похож сейчас на неуклюжего, нескладного деревенского парня, то ли лешего узревшего, то ли растерявшего по лесу вверенных ему коров.
— Все произошло совершенно неожиданно, господа, — глухо произнес фон Шварц, не отрывая взгляда от паркетин под ногами. — Средь бела дня, без малейших предварительностей, как гром с ясного неба…"
"…Фон Шварц ничем особенным не занимался — просто-напросто сидел и курил, дожидаясь часу пополудни, когда предстояло выйти из скромно обставленного гостиничного номера и отправиться по дальнейшим делам. Оставалось еще полчаса времени.
