В книге "Судьба непринятой пройдет" читатель погружается в глубину чувственных ощущений, когда каждая клеточка тела становится уязвимым местом. Пробуждение новых переживаний и стремление вернуться к привычному равновесию создают невероятно драматичную атмосферу. События разворачиваются в момент, когда силы сознания пытаются справиться со свирепым потоком эйфории и неземной легкости, словно выныривая из глубин божеского блаженства....
– А ты, можно подумать, не понимаешь? – Он опять распрямился, посмотрев на нее снисходительно-покровительственным взглядом.
– Ну вот такая я несообразительная, – пожала плечиками Агата, отлично понимая все его резоны и без объяснений.
– Живешь в тихом центре Москвы, в пятнадцати минутах езды от Красной площади, из твоих окон даже шпили Кремля видны, в семи минутах ходьбы от метро, одна в собственной двухкомнатной квартире в шикарном старом фонде, владеешь китайским языком и занимаешь довольно высокую позицию на фирме.
И вдруг, обуреваемый клокочущим в нем негодованием, Каро отшатнулся от Агаты, подавшись назад, выплескивая на нее обвиняющее презрение:
– Ты понятия не имеешь, что такое жить в Подмосковье, в задрипанном рабочем районе, в хрущевке-полуторке вдвоем с матерью, каждый день добираться на работу полтора часа и обратно столько же и не иметь никакой перспективы хоть как-то изменить эту жизнь! Выбраться из этого дерьма!
– Понятно, – вздохнула Агата, прекратив посмеиваться и вообще веселиться.
Хотела было по привычке процитировать Раневскую из «Весны», про любовь не к ней, а к ее жилплощади, но удержалась, вспомнив, как, оказывается, нервно товарищ реагирует на цитаты, произносимые ею, в чем только что признался с большой экспрессией.
– Видишь, как все замечательно складывается, Олег, – порадовалась за него Агата, – больше не придется приспосабливаться и терпеть меня, такую гадкую и надменную. Отпала необходимость сдерживать свой характер, желания и настроения, подстраиваясь под мои интересы и вкусы.
– Опять ты! Все ты, ты, ты! Достала! – не мог остановиться, продолжая неистово обличать и обвинять ее, Каро, настолько его переполняла яростная досада, копившаяся долгое время и вырвавшаяся, наконец, наружу: – Всегда только ты! «Я, я, я», «мне, мне»! «Я хочу то, я хочу се»! Только одна ты есть на свете, только ты одна звезда, только вокруг тебя все вертеться должно! А обо мне ты подумала?! – постучал он пальцами себя в грудь, усиливая жестом заявление-требование: – О том, что я чувствую?! Как мне живется?! О моих чувствах и трудностях?!
– Так, стоп! – жестким, начальственным тоном вдруг оборвала его Агата, словно прикрикнув, и поднялась с кресла.
За все время, сколько Каро знал Агату, он никогда, ни разу не слышал от нее такого тона, она даже голос никогда не повышала и не наезжала ни на кого, даже на своих подчиненных.
