Где же ты, тот, кого я так жду? Мысли о прошлом заставили потекать слезы по щекам. Я подобрала листики целебной моросянки и тихо собирала траву для продажи на рынке. А сейчас нужно преодолеть усталость, чтобы завершить работу до темное снах.
— Я, Генри… Я… Только не говори, что не узнал меня раньше!
— Трис… — Лицо паладина выражало волнение, не меньшее, чем то, что горело у меня в груди.
Я поднялась на ноги, по-прежнему выдерживая шаг, разделяющий нас.
— Скажи мне только одно, Генри, — оборвала его. — Ты ведь знал с самого начала, кто я. Почему не сказал?
Глаза паладина засеребрились искрами. Он неуверенно взмахнул руками.
— Да, я сразу узнал. Не мог не узнать. Но ты приняла монашество, — глухо произнёс он. — Я не хотел тебя отпускать, не в этот раз! Я не имел на тебя права, но решил: так будет лучше для нас, если я удержу тебя.
Генри протянул руки, но я оттолкнула его, увернулась от прикосновений.
— Не прикасайся! Не имеешь права!
— Трис! Я молчал, потому что хотел защитить тебя от Тёмного! — стиснул зубы Генри. — Я уверен, кто-то из близких предал тебя и передал ему!
— Да, твой дядя! — выпалила я."
"— Нет, его лишь использовали, — прошипел паладин. — Тут замешан кто-то, кто знал про твой огонь! Про твою магию!
Самуэль и отец с нарастающим напряжением глядели на нас, переводя взгляд то на меня, то на паладина.
— О чём вы говорите, Генрих?! — строго спросил король.
Пока Генри подбирал слова, я опередила:
— Он воспользовался тем, что я потеряла память и бессовестно трахал меня! Держал у себя дома в Вейгарде в полном неведении, кто я!
— Генрих, как ты мог?! — рявкнул король. — Она же монахиня!
Генри беззвучно выругался и опустил голову. Разъярённый вид отца меня не на шутку испугал, и возникло желание заступиться за паладина.
С желанием.
И с удовольствием.
— Папа, не надо. Он бы погиб, если бы не сделал этого!
— Он ведь носил траур! Проклятье Салаира, Генрих!
— Но я ведь не была мертва…
— Только это и может служить оправданием тебе, Генри, — отец повернулся к паладину, но тот всё ещё не поднимал смиренно опущенной головы перед королём.
— Наставник! — выкрикнул Самуэль. — За оскорблённую честь сестры-монахини я вызываю тебя на дуэль!
— Не надо, Сэм, — фыркнула я.
— Трис, — Генрих поднял голову, шагнул ближе и вновь потянул ко мне руки, предлагая примириться.
Я отпрыгнула. Избавить его от обвинений в посягательстве на мою честь — это одно, а совсем-совсем простить — совсем другое! Мне было больно! Слишком больно оттого, что любимый мужчина обманул меня! Позволил мне обманываться!
Король подал знак паладину уйти.
