Приглашает вас к философскому обеду у графини, где мир парадоксально объединяется и разлагается. Здесь каждая тонкость — от изысканного чая до сладкого сиропа — напоминает о величии человеческой души и её неустойчивости. В мире, где быстротелковые идеи стремительно мутфоникуют, волшебство вечности тонко присутствует, как изящный лепесток, закрепленный серповатыми когтями времени....
Виноград, навес холщевый
Освещен в ней фонарем.
В ней Чабан-Амет хозяин,
Бочка в феске, бегемот...
Здесь-то, в Ялте, у окраин
Был коней задержан ход.
Иноходцев в пене, в мыле
Татарчата взяли тут,
И усевшись, пиво пили
Со Свароговым Мамут.
Уж собрались под навес там
И Асан, и Хай-Була:
Эта лавка сборным местом
Всех проводников была.
XXIII
Под прилавком тайно скрытый,
Там бутылок был запас.
Их Амет-Чабан сердитый
Приносил уже не раз.
Дмитрий стукнул по прилавку:
-- Нынче я кучу, Асан!
Кто пьет больше? Ставлю ставку!
-- Хай-Була давно уж пьян!
-- Врешь! -- А сколько выпил дюжин? -
-- Э, друзья! Ну что за счет!
Счет при выпивке не нужен.
Нынче кто со мною пьет?
Bcе? Отлично! Время даром
Чур не тратить, -- путь далек:
Где пристанем, за базаром?
-- К армянину в погребок!
XXIV
Снова на конь, и ватага
Через город спящий мчит,
И шумя, морская влага
Заглушает стук копыт.
Пять наездников спрыгнули
С лошадей у погребка.
Свод проснулся в буйном гуле
При мерцанье огонька.
Армянин-старик с поклоном
Встретил, суетясь, гостей,
И в углу уединенном
Стол накрыт для яств, питей.
В мрачной зале подземелья
Здесь бывал лихой народ,
И ножи среди похмелья
Иногда пускались в ход.
XXV
Греки, с пристани матросы,
Турки, чабаны с Яйлы
Друг на друга смотрят косо.
Сев в подвале за столы.
Но Асана знал здесь каждый.
Здоровяк, драчун, буян,
Вышиб чайником однажды
Двадцать человек Асан.
Подложив под брюхо шею,
Лошадь нес он на плечах,
Да и шайкою своею
Наводил на Ялту страх:
Мишка-грек и два цыгана,
Алимша-кузнец с ним шли,
И разбойник, друг Асана,
Великан Ногай-Али.
XXVI
Пуст был нынче погреб старый,
Своды, темных бочек ряд...
Только Дмитрий и татары
За столом в кружке сидят.
Жирный борщ им подан в миске,
И под зеленью шашлык,
И Смирновых белый виски, --
Знаменитейший ярлык!
Тут же, пламенны и ярки,
Освещали пир горой
Фантастичные огарки,
Увенчав бутылок строй.
Всюду тени, хари злые.
И Вальпургиеву ночь,
Точно Фауст, в дни былые,
Дмитрий справить был не прочь.
XXVII
Шапку сдвинув, лоб вспотелый
Приоткрыв и взяв стакан,
Коренастый, загорелый,
Перед ним сидел Асан.
С острым носом, грубый ликом,
Оловянный щуря зрак.
Распустил в разгуле диком
Он свой ворот и кушак.
Поприще Асана -- драка.
Триста шестьдесят дней в год
Был он пьян, храня, однако,
Даже во хмелю расчет.
-- Если рубль дам, три возьму я! -
Подмигнув, он говорил,
Жил, пируя и плутуя,
Груб, свиреп и дамам мил.