Павел нерешительно придвинулся ближе, не спуская глаз с темной полоски крови на горле рыцаря, предположил:
— Молиться для него сейчас, все равно, что молить о пощаде. Эти франки даже богу молятся лишь потому, что ихнего Бога на самом деле нет, они его никогда не видели!
За их спинами калика наклонился, одеревенелыми пальцами развязал тугие узлы на ногах. Медленно поднялся, покачнулся на застывших ногах. Горвель и Коршун не отрывали глаз от горла бледного рыцаря. Горвель наконец отнял меч, крепче стиснул рукоять, голос в железной темнице прозвучал с диким бешенством:
— Ну, тогда убирайся в свой дурацкий рай, ничтожество!.. А я останусь на земле. Клянусь, выкраду Крижину, о которой ты мечтал даже перед штурмом башни Давида, буду всегда смеяться над тобой, когда ее…
— Не тешь себя, — прервал Томас гордо. — Она не захочет вытирать о тебя даже ноги.
Горвель поднял меч над головой, набрал в грудь воздуха, блестя лезвием, запечатлевая в памяти сладостный миг и тот последний удар, который разобьет голову врага как гнилой орех, а мозги расплещет на десятки шагов…
Калика поспешно ринулся с раскинутыми руками, ухватил разбойников, сколько мог захватить, ударил друг о друга. Лишь Коршун и Стельма ускользнули, звериное чутье в последний миг заставило Коршуна отпрыгнуть, а Стельма все еще держался в сторонке. Послышались вопли, хрип придавленного телами Петра и Павла Горвеля. Калика поднялся с их тел, в тот же миг Коршун прыгнул сзади и всадил кинжал ему в спину, а Стельма покатился в кусты, там вскочил, ухватил обеими руками лук.
Могучий кулак хрястнул в лицо Коршуна, в ночи послышался хруст, словно в гнездо с яйцами упал тяжелый камень. Коршун без звука исчез, а калика ухватил Томаса за скованные руки, с усилием бросил на плечо. Из рук падающего Коршуна выскользнул кинжал, Томас непроизвольно подхватил на лету, в следующий миг он больно ударился животом о твердое, перед глазами замелькала, быстро ускользая, серая земля. Он понял, что лежит на плече раненого калики, а тот бежит в ночь. Рядом свистнуло, глухо и страшно чмокнуло, даже дважды, но он ничего не соображал, болтаясь на плече бегущего калики, как мешок с песком, звякая скованными руками и ногами.
Сзади раздался крик, полный ярости. Калика с треском вломился в темные кусты орешника, резко свернул, сбежал вниз по распадку, снова свернул. Ветви больно царапали лицо Томаса, сзади орали, визжали, слышался треск ветвей. Вскоре донесся и дробный стук копыт. Голос Горвеля слышался слева, а справа ответил Стельма — этот настигал на коне, чуял дорогу или лучше видел в темноте, ориентировался среди деревьев и зарослей кустарника.
Калика остановился, Томас сквозь тяжелые хрипы услышал крики преследователей: пронзительные, визжащие.