Автор
Я – свидетель. Проникшись этим осознанием, я чувствую легкость в душе. Вместе со мной окружение расширяется: мы несем за собой отражение своего мира. Моя семья и бабушка Кира тесно связаны с моими заботами и страхами, создавая атмосферу напряженности и неопределенности....
Но где-то глубоко внутри меня комариком пищал голосок: «А если не помиримся? А если не пройдет? А если не заговорит?»
Жизнь казалась казусом, недоразумением, нудной обязанностью…
И еще я вдруг обнаружила, что слишком часто думаю о Жене. О его бесцеремонных губах и жестком подбородке. Как это все во мне умещалось? Страдала от измены мужа и думала о другом мужчине…
Мы с мамой лежали в спальне, где по обе стороны большой немецкой кровати красного дерева стояло по тумбочке. С моей стороны была папина тумбочка с будильником и рамочкой с фото.
– А вот Леночке нужно своего Сашу забыть, – отвлекла меня мама. – Самой все это завязать, перетерпеть.
– Ты ей об этом говорила?
– Да. Только она никого не слышит. На что-то надеется, дурочка.
– Она не дурочка, – возразила я. – Все понимает, но трудно завязать. У нее от него зависимость…
– Нужно совладать с собой.
– А что там у Гориных?
– Ника пришла в сознание, – вздохнула мама. – И теперь все время плачет.
– Плачет, – эхом повторила я.
– Она совершенно обездвижена, бедняжка. Ни один пальчик не шевелится. Позвоночник-то из осколков собрали.
Я попыталась представить Нику в тюрьме своего тела. Представлялась почему-то гипсовая мумия в бинтах. Одни глаза.
– К ней пускают? – спросила я.
– Пускают, – кивнула мама. – Кира вчера ездила.
– Нужно съездить завтра, – сказала я.
А когда все же собралась и приехала, в больнице уже толпились Горины, тетя Таня с Ксюшкой, две девушки, которых я прежде встречала у Гориных. Пока мы ожидали в коридоре, а после в порядке очереди втекали в палату и вытекали из нее, в голову вползли ассоциации с мавзолеем. Каждый входил, стоял несколько минут у кровати и уходил.
Ксюшка выбежала вся в слезах. Девушки-студентки покинули палату с такими лицами, что я окончательно струсила.
Ника лежала посреди просторной светлой палаты, накрытая до подбородка белой простыней. Когда я подошла, ресницы ее дрогнули. Она открыла глаза.
– Привет, Никуша, – сказала я и погладила ее ладонь.
Она едва скользнула взглядом по моему лицу и уставилась куда-то в стену над моей головой.
– Тебе больно? – спросила я, чувствуя, что слезы выступают на глаза.
Ника не смотрела на меня. Губы дрогнули, сложились в привычную усмешку.
