Автор
Я – свидетель. Проникшись этим осознанием, я чувствую легкость в душе. Вместе со мной окружение расширяется: мы несем за собой отражение своего мира. Моя семья и бабушка Кира тесно связаны с моими заботами и страхами, создавая атмосферу напряженности и неопределенности....
Она упорно не желала смотреть мне в глаза.
– Снег уже совсем растаял, – сказала я. – Иришка возле вашего дома кораблики пускает.
– «Травка зеленеет, солнышко блестит», – вдруг продекламировала Ника.
Я запнулась. Не ожидала, что она так хорошо разговаривает. Где-то слышала или читала, что после таких сложных операций речь может долго восстанавливаться.
Но это была совершенно Никина обычная речь, все оттенки ее ироничной интонации."
"– Тебе, может, чего-нибудь принести? – растерялась я.
– Яду, – сказала Ника. – Или пистолет.
– Зачем ты так? – еще больше растерялась я и машинально отступила на шаг.
– Оставьте все меня в покое, – четко произнесла Ника, глядя в стену поверх моей головы.
– Ты поправляйся, – отступая к двери, пожелала я. – Выздоравливай.
Оказавшись в коридоре, я почувствовала себя так гадко, что готова была пулей вылететь из больницы и пешком прошагать до Простоквашино по слякотному весеннему городу. Но на лестнице меня остановил Рома.
– Дело есть, – буркнул Рома и потащил меня вниз, в вестибюль, где толклись больные с костылями и здоровые с передачами. – Передай своему Пинкертону, – не глядя на меня, тихо заговорил Рома, – чтобы он у меня под ногами не болтался. Раздавлю.
– Какому Пинкертону? – спросила я, хотя сразу поняла, что речь идет о Жене.
– Сыщику твоему. Пусть не лезет не в свое дело. Для меня карьеру ему испортить – раз плюнуть, только руки пачкать неохота.
Я смотрела на круглое, гладко выбритое лицо Ромы Горина и быстро соображала. Так, значит, Женя не успокоился и разрабатывает свою новую версию. А Рома нервничает. С какой стати? Если не виноват, чего дергаться? Хотя… кому приятно быть подозреваемым в убийстве?
Рома дотронулся пальцем до рукава моего пальто, будто собираясь что-то сказать, но передумал. Вместо этого стал подниматься по лестнице, через несколько ступенек остановился, обернулся.
– А с мужем помирись, – сказал он. – А то уведут.
Усмехнулся и зашагал вверх. Уколол.
Я вышла из больницы в полной прострации. Солнце ослепило меня, и неожиданные чувства затопили с головой. Какой-то мощный протест, яростная щемящая тоска, острая жажда движения выгнали меня за ворота больницы и погнали по мокрым тротуарам куда глаза глядят.
Это были очень неоднозначные, ни на что не похожие минуты. Во мне стучала боль и обида за Нику.
