Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
От удивления резко торможу возле стены, на которой прибита пожарная лестница, разбрызгивая серые грязные капли.
На девственном полотне темнеют отпечатки ботинок с протекторами. Идущий с ночи снег делает все, чтобы стереть их, и я бы ничего не увидела, если бы этот странный гость пришел ночью.
Но он был здесь совсем недавно.
От лестницы широкие следы целенаправленно ведут прямо к центру маленького сквера, где возвышается саженец красного дуба, который привез из Канады и собственноручно посадил во дворе Директор.
Дуб хоть и высокий, но все еще тонкий, слабый. Ветви бы не выдержали…
Кого?
И почему я думаю, что кто-то собирался лезть на дерево, спустившись с лестницы?
Это могли быть наш завхоз или дворник, проверяли крышу, все-таки снегопад. Или они не стали бы лезть туда по внешней пожарной лестнице?
Аккуратно встаю спиной к дубу прямо в мокрые отпечатки.
Припорошенные крупкой отпечатки явно мужские и на несколько размеров больше.
Впервые оглядываю двор с этой точки и понимаю, что никто на дуб лезть и не собирался.
Сгребаю ладонью хрупкие снежинки со ствола и прикладываю к щекам. От дуба иду медленно, хотя этот кто-то, кто слез с крыши, прямо таки бегом, через двор, устремился к двум платанам.
Именно туда ведут отпечатки, и мне приходится делать два шага против одного, но я не спешу. Мое сердце и так едва не выпрыгивает из груди.
С губ срывается белое облако, когда я останавливаюсь возле платанов, где прерываются отпечатки, и запрокидываю голову.
Снежинки падают на губы и за шиворот, но я не чувствую холода."
"Конечно, на голых деревьях никого нет. Но чуть выше крепких веток на втором этаже виднеется приоткрытое окно моей спальни.
Глава 2
— Юлия, Яков, молодцы. На сегодня закончили, — говорит Ева Бертольдовна.
Тяжело дыша, Яков убирает руки с моей талии. Мы прощаемся с пианистом и учительницей и остаемся одни.
Тишина Академии, оставшейся без учеников, давит на уши, пока мы с Яковом молча одеваемся. Я набрасываю на плечи вязаный кардиган, гетры и угги. Мышцы горят огнем, их нужно беречь и нельзя резко остывать.
По стеклянным секциям панорамного окна в пол ползут тени голых ветвей дерева. Их шатает ветер, и желтый свет фонаря то появляется, то исчезает. Ветки не выглядят надежной опорой, хотя у платана они толще, но не представляю, как вообще по ним карабкаться.
