Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
Как будто что-то изменилось бы в моей нынешней жизни, если бы девятнадцать лет назад мой отец взялся за ум и сказал матери, что останется вместе с ней. И почему-то кажется, что обязательно изменилось бы.
Как минимум, она не срывала бы на мне злость и обиду за то, что я вообще родился.
Может, даже сильнее любила бы.
А может, я уже хочу невозможного.
Это все пустой город, ужин на одного, который я готовлю каждый вечер, потому что совершенно нечем заняться.
Каждый вечер мы переписываемся с Юлей из-под фэйкового аккаунта на фэйсбуке.
У Юли строгий режим. Тренировки выматывают ее, и она засыпает часам к одиннадцати. Держать ее дольше только потому, что мне кажется, что в целом мире я один, эгоистично. У нее есть планы, будущее, карьера и главное — в ней нуждаются и ею искренне гордятся другие люди.
Преподаватели, которые дают ей напоследок все и даже больше. Театры, которые сдержанно интересуются ее планами. Отец, который дал ей все это, несмотря на то, что не понимает балет.
И я, который ничего не может, кроме как отнять у нее невинность, а потом накормить пельменями.
Или в другом порядке?
Решающее воскресенье все ближе, и я начинаю гуглить рецепты, воссоздавая в памяти, как готовила тесто ее бабушка. Я был рядом, но какие-то моменты все равно упустил, пока, развесив уши, слушал историю балета про смертного принца и фею.
Мудака-принца в этой истории я понимаю лучше всего. Тоже пытался совсем не касаться Юли, но вот к чему это привело. В полночь с четверга на пятницу я замешиваю пробное тесто и мечтаю совсем не о пельменях.
В субботу я оббегаю половину магазинов в поисках подходящего мяса, потому что рынки закрыты карантином. Готовый фарш, разумеется, не беру.
Только притащив куски индейки и свинины, понимаю, что дело гиблое.
У меня нет мясорубки.
Но зато полно дури и свободного времени.
"За грохотом, с которым я рублю фарш, даже пропускаю первый звонок домофона. Расслышав второй, сердце взмывает к горлу. Вдруг это Юля приехала на день раньше, а у меня ничего не готово?
Нажимаю на домофон, и сердце тут же падает к моим ногам, притворяясь дохлой мышью.
На пороге стоит Платон.
— О, так ты дома, Кость?
А я стою, с поднятой трубкой, и глупо притворяться, что нет, вообще-то никого дома нет. Надо было не отвечать совсем.
