Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
А теперь уже поздно.
— Да. Заходите… Тридцатая квартира.
Говорю и сам же стучу себя по лбу. Платон помнит, какая квартира.
Бросаюсь на кухню с горячим желанием убрать следы зарождения пельменей, но оглядывая разгром, понимаю, что быстро сделать это не удастся.
Вспоминаю, как Платон искал на собственной кухне чайник. Может, он просто не поймет что происходит, но для надежности лучше запру дверь. Поговорим в гостиной.
По пути, захватив ключи, стряхиваю следы муки с футболки, потом открываю.
Платон сразу занимает весь коридор, как входит.
Когда нас готовили к манифестам против операторов сотовой связи, из-за пропаганды Платон, которого я не знал его лично, казался мне чуть ли не мировым злом. Я думал, мама нашла в нем деньги, статус и только. Когда я увидел его дома, с Юлей, когда послушал разговор с матерью на даче, то увидел совсем в другом свете.
— Ну привет, Кость. Давно не виделись. Чем занимаешься?
Я обещал не врать, самому себе обещал, потому что заврался по уши. Платон сейчас испытывает мою новую жизнь на прочность, сам того не подозревая.
Готовлюсь к тому, чтобы лишить вашу дочь невинности, отвечаю я правду.
Мысленно.
Вслух же говорю:
— Учусь.
Наконец-то нахожу правдивый и не слишком шокирующий ответ.
Я действительно учусь, только не по профилю, этим я занимаюсь пять дней в неделю в офисе Марка Бестужева. Сейчас я учусь готовить пельмени без мясорубки в условиях повышенной сложности, когда встает даже на податливое тесто.
Платону хватает и такого ответа. Он кивает, разувается, глядит на закрытую дверь кухни и хмурится.
Может решить, что я что-то скрываю.
И явно решит, что это что-то хуже пельменей.
В глазах Платона я все еще рецидивист, а мне меньше всего нужно портить с ним отношения.
— Хотите чаю?
Пусть он все равно никогда не примет отношения Юли с таким, как я. Но он мне вроде как отчим. По крайней мере, очень старается им стать. Не иначе, как ради мамы, но он единственный, кто пришел.
Кухню приходится все-таки открыть.
Набираю чайник и ставлю на плиту, напряженно ожидая, что сейчас Платон скользнет взглядом по кухне и узнает процесс зарождения пельменей. Ну не может не узнать. Он же каждое воскресенье помогал матери и Юле их готовить.
