Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
Что это значит? Он что-то заметил или это просто совет не разбрасываться уликами?
Бирюзовая волна уносит Маяка к семье, нерушимым традициям, оставляя меня без ответов, а балеринка впервые шевелится на сидении, но я быстро стучу по стеклу кулаком, потому что слишком рано вылезать, и оборачиваюсь к другу.
— Кай! — орет Лука на всю округу.
Через плечо вижу, как балеринка снова каменеет. Наверняка и уши навострила, так что мое имя теперь для нее больше не тайна.
Перехватываю Лукьянюка раньше, чем он подлетает к тачке.
— Эй! — возмущается друг. — Даже не дашь прикоснуться к этой прелести? Это что, ревность?!
Стискиваю зубы.
— Тачку уже ищут. Надо убираться.
— Ты что, не отрубил геолокацию? — пугается Лука. — Ну садись в мою, помчали тогда.
— Не, не могу. Хочу башку проветрить. Пешком пойду.
— Чего? — Лука замирает возле своей разбитой колымаги. — Заметут же тебя, Кай! Думаешь, Дмитриев тебя тоже с победой поздравит, когда найдет?
— Все будет норм, Лука.
Друг колеблется. Чешет спутанные курчавые волосы.
— А ты это… Вечером придешь? На пирожки?
Вспоминаю ароматы подтопленного сала, поджаренного лука и горячие клуба дыма от вареной картошки и полусырое, еще горячее тесто.
В любой другой день я бы с радостью. Но…
— Не сегодня.
Лука уезжает после небольшой заминки. Подталкиваю его машину, которая буксует, но все-таки выбирается из грязи.
Возвращаюсь к машине Дмитриева. Геолокацию я, конечно, отрубил. Первым делом. Но найти машину все равно не составит труда. Это не так сложно, когда она такая единственная в городе.
Сажусь за руль и сразу завожу мотор.
Вижу, как в зеркале поднимается темная гора. Из-под моей куртки сверкают синие глаза балеринки. Раньше она была причесанная, каждая прядка к прядке на голове, сейчас растрепанная, взлохмаченная. Щеки горят. Губы искусанные. Ох.
Резко отвожу глаза в сторону, выкручиваю руль и с разгона влетаю на насыпь пустого шоссе.
— Где там твое прослушивание? — спрашиваю через плечо.
Глаза балеринки становятся квадратными.
Да, я настолько сумасшедший.
— Сцена Александринского театра.
Хмурюсь, пытаясь сообразить, где это. Театрал из меня не очень.
— Возле Академии Балета, на улице Росси… Подожди, ты сейчас реально везешь меня прямо туда?
— Да.
— А потом что?
— А потом я оставлю тебя, тачку и уйду.
