Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
Платон строит новую семью от безнадеги, надеясь, что получится и без любви, которая скрепляет отношения цементом, а в результате кирпичи в его новой семье шатаются и выпадают. Ведь с ним по-прежнему рядом недостижимый для моей матери призрак его первой жены.
Сейчас от ответа Платона зависит слишком многое.
Он это тоже знает. Может, поэтому трет лоб кулаком, будто силится вспомнить ответ на экзамене.
И это плохо. Я не знаток в отношениях, но если он сейчас оставит этот разговор вот так, будет только хуже.
Платон цыкает, а потом переводит взгляд с мамы на меня.
— Кость, кажется, сегодня снова наш черед заниматься ужином. Сгоняй, накинь что-нибудь теплое, и поехали за продуктами. Жду тебя в машине.
Бегу в свою спальню быстрее, чем Платон исчезает за дверью.
Не хочу оставаться один на один с мамой после такого ответа.
Даже на парковке перед гипермаркетом народу тьма-тьмущая, и попасть внутрь сразу нам не удается.
Все делают вид, что им срочно нужна еда. Но на самом деле, прогулки вдоль полок с едой теперь единственный выход в свет и развлечение, и даже охрана, которая пересчитывает посетителей по головам и впускает по очереди, это понимает.
Пока мы стоим в очереди, чтобы войти в магазин, терпеливо дожидаясь, пока другие нагуляются и выйдут, к девушке перед нами даже подходит парень с цветами.
— Прости, не сразу узнал тебя из-за маски, — говорит он.
Теперь люди даже назначают свидания перед магазинами, в которых после и гуляют. Полки с едой — единственные островки социальной жизни в городе, где кофейни, рестораны, музеи, театры и кинотеатры теперь погружены во тьму.
Над головами мигают гирлянды, а ветер треплет фальшивую елку, установленную на парковке. Несколько детей по привычке и от тоски водят вокруг нее хороводы, пока мать не загоняет их обратно в машину. Других елок в этом году у них тоже не будет.
Платон молчит, и его задумчивость передается и мне.
Для целого мира это ужасно неправильный и несправедливый год, но для меня он мог быть гораздо хуже, если бы нас с мамой заперли в одной квартире. Эту мысль я понимаю четко теперь, когда стою перед магазином с мужчиной, которого знаю без малого месяц.
Мы с мамой не уживались даже, когда виделись всего полчаса в день, что уж говорить о том, каково это было бы, останься мы наедине на все двадцать четыре часа.
