В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
Абсолютное большинство представителей настоящей, государственной, власти ты искренне и заслуженно не уважаешь — да, решаешь с ними вопросы, умеешь быть обаятельным, конечно же щедрым, но за всем этим стоят твои гордыня и высокомерие, и щедрость твоя для них оборачивается унизительными подачками. Ты же им, как псам, кости швыряешь — мол, нате, зажритесь, только не гавкайте. И они это чуют. Как собаки. И ненавидят тебя за это. Любят тебя только друзья, а в друзья ты берешь ой не всех. А остальные — они видят, как ты живешь, видят, что считаешь себя человеком вольным, независимым и имеющим право.
— Вона… — У Юнкерса, явно не ожидавшего такого монолога, даже рот открылся. — А я-то, по скудоумию своему бандитскому, думал, что власть — она от Бога.
— От Бога, — легко согласился Ермилов. — Но распределяют ее специально обученные люди. Так сказать, «помазанники», специально уполномоченные. У нас же бизнес всегда на дефиците делался, а самый главный дефицит сейчас — это дефицит власти. Вот так. Так что все, что не через «помазанников», то блуд.
Александру Сергеевичу в лицо бросилась кровь, и он от души жахнул кулаком по дубовому столу:
— А вот ни хрена не «вот так»! Отсосут они, «помазки» твои! Отсосут, утрутся, а потом еще и жопы растопырят! Хера я им на колени встану! Лучшая оборона — это атака! Монгольская конница не знала поражений, потому что умела идти только вперед!
— В каком смысле? — заломил бровь Юрий Петрович.
— В прямом! «Чужого» у нас организовали?! Ну, суки-пидоры! А мы им своего «чужого» засунем! Хотя их вонючие секреты и даром мне не нужны!
— Какого такого «своего чужого»? — откровенно напрягся Ермилов, не понимая, о чем идет речь, а точнее — пугаясь понять.
