В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
Павлиныч уверял его: «Какая тебе разница? Вы так похожи… А твой я, наверное, лезгинам отдал»…
Тем временем два монолога продолжались.
— Покрышкин, несолидно.
— Не буксуй.
— Не тоскуй.
— Все равно поймаю.
— Все равно обману.
При этом они оба резко разводили руки в стороны.
На ускоренной записи можно было подумать, что двое, сидя, репетируют танец вприсядку.
— Щас в рыло получишь!
— Привычные… Ты человек казенный, мы промысловые… Так вынимать щи из печки? — намекая на магарыч за беспокойство, спросил Тюлень.
— Я не басурман, — скривился Ильюхин.
— Уважил. Пойдем-ка зачерпнем водицы, а то нутро пересохло.
— Пойдем, родителей не спросясь, — Ильюхин тут уже согласился.
Павлиныч с завистью проводил их взглядом: «К вечеру ужрутся, будут песни арестантские горланить, перепачкаются. А назавтра вновь друг за дружкой гоняться».
И для чего голова в плечи ввинчена? То ею думаем, то ногами.
Через пару часов Ильюхин с Тюленевым поборолись на руках, разбив салатницу; обсудили порядки в Челябинском централе 1967 года, сделав особый упор на конфликт вора Сама и корпусного прапорщика.
Закончилось все чудом, то есть невозможным событием из сгустков желаний: в четыре ноль две ночи Тюленев, как своему, показал Ильюхину заграничный паспорт и кредитные карты японца. Документы он украл третьего дня у входа в Петропавловскую крепость и хранил их в нычке — в одной из проходных парадных на улице Софьи Ковалевской.
Японец был приятно поражен в пять утра и пригласил всех на зеленый чай с редкими кусочками рыбы. Виски он купил потом — никуда не делся.
