Вечером, под завораживающий звон часов, Валерий Андреевич начинает разговор о своем садовом хозяйстве. Мягкий свет луны играет на ярких красках летних фруктов, и в воздухе повисают нотки свежести и тепла дачного июля. В этот момент женщина понимает, что каждый плод может быть не просто вкусным, но и важной загадкой для сыскного бюро Ерожина.
– Девчонка хоть красивая?
– Наташка? Картинка. Наша деспетчерица, ты ее сам скоро увидишь. Придем с рейса у нее лист подписывать. – Ответил конопатый жених, и голос у него потеплел.
– А этот, которого шлепнули, очень старый был? – Не отпускал темы Глеб.
– Шестьдесят три козлу стукнуло, а ему все молоденьких подавай. Ему бы на пенсии внуков качать, а он девок трахал, как пацан. – Снова помрачнел Фирсов.
– Кто же его шлепнул? Уж не ты ли из ревности? – Решил сыграть под пьяного дурачка Михеев.
– Ты чего парень? – Вздрогнул Клим и Глеб заметил, что его красное конопатое лицо белеет.
– Да я в шутку. Шуток не понимаешь? – Заплетающемся языком, вопрошал Глеб, прекрасно имитируя состояние пьяного кретинизма.
– Шуточки у тебя, боцман, дурацкие. – Ответил Клим, и неожиданно захохотал. Хохотал долго, захлебываясь. Потом затих и обхватил голову руками.
– Если по совести, моряк. – Михеев отметил, что Клим уже нашел для него прозвище: – Я об этом часто думал. Не веришь, сукой буду, матерью, отцом, чем хочешь, клянусь. Думал шлепнуть, или отпиздить так, чтобы он в больнице подох.
– Не прав ты старика бить. – Покачал головой Михеев.
– Да ты его не знал. Он двоих пацанов раскидать мог. Хоть старый, а бык еще тот. Он себя и летом и зимой ледяной водой каждый день окатывал. За баранкой двадцать пять часов выдерживал. И сна ни в одном глазу. Поэтому, моряк, я его хотел на равных уделать.
– И ни разу не попробовал? – Подначивал Михеев."
"– Разок было. Я возле него часто крутился. К дому его подъезжал, их с Наташкой караулил. Однажды они вышли вдвоем, она веселая, он идет, ее облизывает. Я в машине сидел. Они на дорогу вышли, я завел и на газ. Наташка оглянулась, я по тормозам. Он, козел, даже не посмотрел, а Наташенька побледнела, как листик бумаги стала. Я ее глаза серые до сих пор помню. Больше не пробовал. – Фирсов замолчал, тряхнул своим рыжим чубом, словно отгоняя навязчивый сон, и открыл новую бутылку. Они молча чокнулись и выпили. Михеев понял, что парень говорит правду. Уж очень у него наболело, да и артист Фирсов был неважный. По его лицу, как по детской книжке все мысли, крупными буквами наружу.
– Выходит, ты ей этого деда простил, раз жениться надумал? – Спросил Михеев уже из чисто человеческого любопытства. В убийстве Кирилла, он конопатого напарника больше не подозревал.
– Простил? Да я готов за ней, на коленях на край света ползти. Понимаешь, моряк, не жить мне без этой телки. – Признался Фирсов: – А дед? Да хрен с ним. Нет его уже и ладно.
