В крайней досаде я принялась вытаскивать из шкафа одежду, разбрасывая ее по комнате, примеряла, невольно хмурилась, пока вся эта суета не показалась мне ужасно глупой. Из духа противоречия я осталась в джинсах, только сменила футболку на рубашку и, не глядя больше на себя в зеркало, заспешила к двери. Возле плаката, на котором красовался Че Гевара, все-таки задержалась — он вроде бы смотрел укоризненно, а я отмахнулась:
— В женщинах ты ничего не понимаешь, команданте.
Я и сама мало что понимала. Неужели я чего-то жду от сегодняшней встречи? Через столько лет? Такое чувство, будто бегу на свидание.
Машина некоторое время не желала заводиться, и я сочла это дурным предзнаменованием, по-настоящему расстроившись. Затем на центральном проспекте угодила в пробку, потеряв терпение и полчаса времени, и наконец-то свернула на улицу Чехова. Я очень торопилась, потому что вдруг подумала: он, может быть, и не придет сегодня, в конце концов, о встрече мы не договаривались. Припарковав машину возле бильярдной, я уже собралась выходить, когда почувствовала странную слабость и некоторое время вынуждена была посидеть, откинувшись назад, слыша стук своего сердца. «Только этого не хватало!» — в досаде подумала я и заставила себя выйти из машины. Я быстро шла от стоянки к бильярдной, считая шаги, чтобы отвлечься.
Посетителей было не так много, как я ожидала, — то ли еще слишком рано, то ли золотые деньки данного заведения уже прошли. Я окинула взглядом зал: кажется, никого, похожего на Пашку. И тут заметила его. Он сидел возле стойки спиной ко мне, и отражение его лица я увидела в зеркале над баром. И сразу же почувствовала боль, а еще снова страшную слабость.
Я замедлила шаги и оттого подошла почти бесшумно, сдерживая дыхание, так что он до последнего мгновения не оглянулся.
— Салют, — сказала я и не узнала свой голос — он звучал хрипло, почти болезненно.
Павел обернулся. Передо мной было его лицо с большими, фантастически синими глазами с приглушенным блеском. Удивительно красивое лицо, но недоброе, насмешливое, настороженное, и я поразилась тому, как изменился Пашка. И вдруг имена, которыми я привыкла называть его — Паша, Павлик, а когда сердилась, Пашка, — показались чужими, мой язык не поворачивался назвать его так.
Много лет назад он был красивым парнем, а теперь передо мной сидел красивый мужчина.
