Автор
В этом проникновенном дневнике описывается беда, как она обрушилась на маленькое семейство. Карим — ребенок от второй жены, которого люди раньше воспринимали с юмором и добродушием, теперь исключительно критикуют и унижают. Мама Карима в истерике пытается выяснить за что их обоих наказывают боги. Взгляд на семейные злоключения дает читателю глубокое понимание боли и изоляции, котоrая гложет каждого из них....
Это недопустимо, всё должно остаться наследнику Юсуповых. Благо вы заключили брачный контракт, так что сама она на развод подать не может, а даже если решится, всё останется у тебя. У нас.
— Неизвестно еще, как всё развернется с Ахметом. Как же стыдно перед ним, — прикрывает руками лицо мама, причитая насчет реакции своего друга детства.
Стискиваю кулаки, когда она упоминает об отце Наили. Скользкий жук. Не понимаю, как его всю жизнь терпит отец. Вот только мама слишком сентиментальна, а отец слишком любит мать и потакает ей даже в этом.
Бью себя мысленно по лицу. Нет. Именно она помогла узнать истинного обидчика Малики. Напоминаю себе об этом каждый день, чтобы оправдать ее присутствие в моей жизни.
— Мы поехали, сын. Хорошо подумай над нашими словами, — подытоживает отец и тянет мать к машине. Затем оборачивается и впивается в меня глазами. — Не сделай очередной ошибки."
"Его слова бьют хлеще кнута, вызывая тупую боль. Своей правдивостью. Острой. Режущей.
Наблюдаю за тем, как удаляется автомобиль, делаю глубокий вдох, затем выдох. И резко разворачиваюсь, захожу внутрь, думаю какое-то время и взбегаю по лестнице. Нужно попасть в собственный кабинет. Как только оказываюсь внутри, закрываю дверь на ключ и направляюсь к сейфу.
Руки невольно дрожат, пока я ввожу код. Устройство пищит, сейф открывается. Хватаюсь пальцами за запечатанный плотно пакет, встаю и сажусь на стул, кладя его на стол. Продолжаю гипнотизировать сверток долго, не решаясь достать доказательство вины Аслана.
Протягиваю руку, касаюсь пакета, в который когда-то упаковал чужую вещь. Не знаю, зачем сохранил ее, ведь никогда не трогал ее напрямую все эти восемь лет, после той роковой ночи.
Но события последних дней завертелись с такой скоростью, что сдерживать воздвигнутые барьеры перед неприятными воспоминаниями стало тяжелее.
“Тагир, — слова Наили в тот день, когда дома у нас царила боль и скорбь, завывающие крики и слезы Малики. — Я… Я пришла поддержать, л… Тагир”.
Ее голос всегда меня раздражал. Слишком сладкий, нарочито невинный и, казалось, заискивающий. К своим двадцати двум на тот момент годам я давно уже обрел способность распознавать, когда нравлюсь девушкам. Но их назойливое внимание из-за моей внешности, достатка, узнаваемости фамилии… Всё это лишь досаждало, раздражало и отвлекало от моих целей.
Единственная, кого я любил — Ясмина. Единственная, кому я не мог сказать о чувствах ее подруги ко мне.
