Никаких мужчин рядом. Никогда!
Мой друг проследил ее. Тем более что это было не очень сложно – она жила на улице Горького.
А потом были цветы и попытка знакомства. Все было, что полагается в таких случаях. Но неудачно.
Однажды, когда мы стояли у ее дома, к нам подошел веселый парень в модном костюме, взял нас под руку и отвел в переулок.
– Ребята, – он улыбнулся широко и добро, – оставьте ее в покое.
– Что? – удивился Боря, который был скор и тяжел на руку.
– А вот что. – Человек достал из нагрудного кармана модного пиджака алую сафьяновую книжечку с золотым тисненым гербом и тремя буквами – МГБ.
Он раскрыл ее, я прочитал и навсегда запомнил: майор Ковалев Игорь Петрович, оперуполномоченный по особым поручениям.
– Ребята, я не хочу, чтобы у вас были неприятности. Она под нашей защитой.
Наша прелестная незнакомка оказалась подругой всесильного Берии.
Мы все поняли. Да и как не понять, когда почти ежедневно исчезали в небытие наши приятели. Скрипач Алик Якулов, поэт Виталий Гормаш, студент-востоковед Гарик Юхимов, трубач Чарли Софиев. Их имена в танцзале гостиницы «Москва» произносили шепотом. Исчезали и другие. Да разве перечислишь всех, с кем ходил на танцы, пил коктейли и просто гулял по нашему гостеприимному Броду.
Сегодня, когда мы хоть что-то узнали о своем же прошлом, можно легко вычислить, что товарищи наши один за одним становились статистами в очередной пьесе «Театра на Лубянке». Но тогда мы не знали этого и пребывали в неведении и… радости. Нам казалось, что каждый новый день станет для всех необыкновенно счастливым. Парадокс, который можно объяснить только нашей молодостью.
Вот так мы жили. Сегодня я часто думаю: когда в моих ровесниках появился страх? И понимаю, что тогда, когда в Елисеевском было все, когда гулял по Броду Абакумов и ловил девушек бериевский адъютант.
В конце 1950-х вся читающая публика увлеклась романами Эриха Ремарка. Он стал для нас неким символом поколения.
В 1961 году я с огромным трудом приобрел «Черный обелиск».
Первая фраза последней главы романа запомнилась мне своей бесконечной грустью, но только через много лет я по-настоящему понял ее пронзительную горечь: «Я больше никогда не видел ни одного из этих людей».
Я живу в квартире Сталина
Когда-то наш дом назывался «Дом правительства». Потом его разжаловали, как, впрочем, и многих его обитателей.
