Нервный Тризна не выдержал:
— Чего ты воду мутишь? Где твоя рационализация?
Заломов не смутился. Он неожиданно громко рассмеялся.
Стоявший за его спиной Борис Заболотько постучал себя пальцем по лбу.
— Сейчас и рационализацию выложим. Разведку я не зря провел. Электростанция уже месяц как заявку дала в управу на ошистку. Раз! — Он загнул один палец. Лица у всех вытянулись. — А мы возьмем с Димкой ношью да и вывезем все, што полагается... Два! — Он загнул второй палец. — Ношью никто проверять не будет. Три! Завтра у меня все могут отобрать дошиста. Шетыре! Знашит, воробей, не робей! Пять! Вот она и рационализация.
В первую минуту от удивления и неожиданности никто не произнес ни слова. Потом Повелко бросился к старику, прижал его голову к груди и поцеловал его в седые волосы.
Заломов смутился и часто заморгал.
Ожогин подошел к нему и крепко пожал руку. Старик расчувствовался, губы у него затряслись и скупые слезинки скатились по грубым, обветренным щекам. Он не стыдился слез и даже не вытирал их.
— Нет, нет, не перевелись еще у нас настоящие люди, — сказал Денис Макарович.
— А я-то думал... — краснея, сказал Заболотько.
— Старый конь борозды не портит, так говорят, отец? — спросил Заломова Никита Родионович.
— Так, сынок, — опомнился Заломов. — И еще говорят: либо грудь у крестах, либо голова у кустах. Только вот што... Дело надо нашинать сейшас, у меня все готово. На дворе станции я бывал до войны разов пять, порядки знаю...
— Проберетесь? — спросил Ожогин.
— Конешно, проберемся. А вот куда мне опосля пробираться?
Решено было после операции спрятать Заломова в доме Заболотько вместе с Повелко.
В девять часов вечера по улице, где была расположена электростанция, ехали две телеги с бочками. На одной сидел Заломов, на второй — Повелко. Телеги двигались с трудом.
Улица была немощеная, вся в воронках от разорвавшихся бомб, в колдобинах и рытвинах. Бочки встряхивало, кренило из стороны в сторону, колеса вязли в сугробах. Но это не смущало Заломова. Он бодро погонял лошадь. Повелко чувствовал себя неуверенно в роли кучера, он с трудом держался на передке.
Вот и электростанция. Здесь Повелко проработал четыре года. Она как-будто не изменилась за годы войны, только стены перекрашены из белого в черный цвет. Забор цел, целы железные решетчатые ворота, сквозь которые виден большой двор. Глухо и ритмично постукивают маховики. Света не видно — все замаскировано.
Передняя лошадь уперлась в ворота. Заломов соскочил с передка и постучал.