В полном залпе я очутился в ателье на Кузнецком мосту, там встретил бледного и напуганного Левана — своего давнего друга-портниха. Я спросил у него что произошло, и он начал рассказывать о том, как кто-то забрал Владислава Антоновича, а затем я заперся с ним в мастерскую, чтобы никто не услышал наших секретов....
И там они — по чистой случайности, разумеется! — вдруг сядут на мель. Такое в каждом сплаве случается, дело житейское. А чтобы их стащить, придется баржи полностью разгрузить. Боюсь только, груз подмокнет. Придется списать на порчу — не везти же гнилую муку в гарнизон!
Эта гениальная в своей простоте и дерзости импровизация ошеломила меня.
— Но вам это не повредит?
— Пустое! Четыре баржи — в пределах допустимой погрешности, — легкомысленно отмахнулся он.
— Петр Александрович, вы наш спаситель! Я заплачу любые деньги…
Он остановил меня легким жестом, и во взгляде его на мгновение промелькнуло то самое аристократическое высокомерие, что отличает потомственного дворянина от купца.
— Сударь, что вы! Я офицер и дворянин, а не лавочник. Я делаю это не ради денег, а из сочувствия вашему делу. И из убеждения, что жизнь этих людей стоит больше, чем любая субординация и казенные циркуляры. Считайте это моим скромным вкладом в ваше благое начинание.
Он снова улыбнулся, на этот раз широко и открыто.
— А теперь, господин Тарановский, будьте добры, выделите мне надежных людей. Нам предстоит провернуть одно дельце.
Первым делом я сразу послал за Мышляевым и его людьми. Они явились к вечеру следующего дня. И когда густая, беззвездная темнота укутала берег, Мышляев и хмурый Софрон молча выслушали задачу. Для этого дела Мышляевым были отобраны забайкальцы. Вместе с ними отправилось еще и двое лоцманов из казенного каравана, которых Кропоткин убедил помочь скупым словом, а я — хрустящими ассигнациями.
Прошел час, затем другой. Напряжение в нашем прибрежном лагере достигло предела. Наконец, далеко внизу по реке, ночной мрак пронзил условный сигнал — три коротких, похожих на уханье филина, звука.
Утро встретило нас промозглым холодом и густым туманом, который обнимал реку, превращая мир в размытое серо-белое марево. Сквозь эту кисею едва проступали силуэты четырех барж. Они стояли неподвижно, неестественно накренившись, словно гигантские туши выброшенных на берег китов.
Вскоре из тумана вынырнула легкая казанка, и на берег сошел Кропоткин.
