В полном залпе я очутился в ателье на Кузнецком мосту, там встретил бледного и напуганного Левана — своего давнего друга-портниха. Я спросил у него что произошло, и он начал рассказывать о том, как кто-то забрал Владислава Антоновича, а затем я заперся с ним в мастерскую, чтобы никто не услышал наших секретов....
В моем дорожном саквояже рядом с револьвером лежал самый важный документ в моей жизни — официальная бумага о принятии меня в русское подданство и разрешение на усыновление. Я ехал за сыном.
Сердце стучало в груди так, что, казалось, его слышали все. Я то и дело касался внутреннего кармана сюртука, где лежали бумаги: мой пропуск в новую жизнь, в отцовство. Я представлял себе, как войду в приют, как увижу его, как впервые назову сыном.
— Курила, ты только не волнуйся, — бормотал Изя, видя мое состояние. — Сейчас приедем, заберем парня.
Рекунов, сидевший напротив, молчал, но даже его каменное лицо казалось чуть мягче обычного.
Наконец сани остановились на окраине города.
— Приехали, ваше благородие, — сказал ямщик, указывая кнутом. — Вот она, эта улица. Приют — он тут был.
Я выглянул из кибитки, ожидая увидеть старое казенное здание, возможно, обветшалое, но полное жизни. Но его не было.
Перед нами, на том месте, где, по всем картам и планам, должен был стоять новопостроенный приют, расстилался лишь большой, заснеженный пустырь.
Глава 5
Глава 5
Я смотрел на это пустое заснеженное место, а зубы начинали скрежетать.
— Курила, может, мы адресом ошиблись? — первым нарушил тишину Изя, и в его голосе звенела тревога. — Кучер, ты уверен, что это здесь?
— А как же не здесь, — пробасил ямщик, тоже с недоумением глядя на пустырь. — Вот она, Никольская улица. Тут завсегда приют был. А теперь… видать, снесли али сгорел.
— Блядь, — вырвалось у меня тихо, почти беззвучно.
"Изя и Рекунов молчали, не решаясь меня беспокоить, чувствуя момент. Что они могли сказать? Что сделать?
И тут в памяти всплыло лицо. Доброе, морщинистое, полное мудрой печали. Прасковья Ильинична. Старая каторжанка, работница из тюремного острога. Женщина, которую я нанял приглядывать за моим сыном, моя единственная ниточка к нему в этом проклятом городе. Она. Если кто-то и мог знать, то это она.
— К тюремному острогу! — прохрипел я ямщику. — Живо!
Мы снова понеслись по скрипучему снегу.
Домик Прасковьи Ильиничны стоял на самой окраине, у серых, угрюмых стен острога. Маленький, вросший в землю, но с аккуратными, чистыми занавесками на окнах и дымком, вьющимся из трубы. Я выскочил из саней, не дожидаясь, пока они остановятся, и бросился к низкой двери.
Она открыла почти сразу, словно ждала. Увидев меня, ахнула, всплеснула руками, и ее лицо озарилось радостью.
