В 1918 году группа чекистов вывозит конфискованные драгоценности из Иркутска в Петроград. Но их путь преграждает уральский мятеж, а возврат невозможен — город уже в руках врага. Отчаянные люди вынуждены искать спасение в суровой тайге, где каждый день грозит смертью.
Капец, товарищ Субботин, – как говорится, отстонали, отрыдали, улетели соловьи…
– Гнида! – зарычал Субботин. – Так вот ты какая мразь, Лева Рыбский!
– А ты дурак, – парировал бывший соратник. – Все еще хочешь излечить от гнили этот мир? А помнишь, что сказал Кун Цзы, Яша? Он же Конфуций: «Если вы считаете, что миру нужен целитель, стоит подумать – а не нужен ли он вам самому». А сказать по-нашему, Яша, – от добра добра не ищут. Прости, если что не так.
Он думал, что время на пронзительную диатрибу[9] у него еще есть. Но тут очнулся Петруха, заворочался – и Лева отскочил, саданув носком сапога по вялой руке. Парнишка взвизгнул, сунулся в кобуру, но и там было пусто. «Почему он сразу нас не прикончил?» – ухватился за последнюю надежду Субботин.
Петруха искрометно выражался. Умеренный удар по ребрам – доводящий до сведения. Парнишка подавился, закашлялся. Второй удар – подошвой в затылок – и молодой перспективный чекист потерял сознание.
– Ляг на живот, Яков Михайлович, – хмуро сказал Рыбский. – И руки сделай за спину.
– Убить хочешь? – процедил Субботин."
"– Давно бы убил – имей к тому охоту. Не держу я на тебя зла, Яков Михайлович. Мы же старые боевые товарищи, пламенные революционеры, так сказать, вместе съели не один пуд соли, зачем мне тебя убивать? Сам подохнешь… Впрочем, если есть желание получить прикладом по затылку, можешь не поворачиваться.
Делать нечего, Субботин повернулся и скрестил руки за спиной, стиснул зубы. В хребет уперлось колено, кожаный ремень скрутил запястья. Вскоре Рыбский уже копался в подводе, с кряхтением вытаскивая «единицу груза».
– Сейчас, Яков Михайлович, посмотрим, что ты от нас заныкал в ящике под номером восемь… Признайся, боевой товарищ, а ведь посещали тебя своекорыстные мысли о неком, так сказать, вознаграждении за доблестную работу и самоотверженный труд?
Треснула доска, которую Рыбский поддел своим кавказским бебутом – полуметровым кинжалом с кривым клинком, – он постоянно таскал его на поясе. Зарылся в тряпки, солому. Полминуты стояла завороженная тишина. Потом соприкоснулись два предмета из благородного металла, и Рыбский уважительно прошептал:
– Ну ни хрена себе побрякушки… Послушай, Яша, а у тебя, оказывается, есть художественный вкус…
– Нравится, Лева?
– Очень, – восхищенно признался Рыбский. – Весь трепещу. Не возражаешь, если я перегружу это в пару вещмешков и тихо испарюсь? У вас с Петрухой и другой «галантереи» предостаточно – на жизнь хватит. Полежите тут, развяжете друг дружку.
