В сердце сибирской столицы, где студенческие холмы тают в морозе, идет жара. Над городом гниет антициклон, и студенты чувствуют себя словно рыба на сковородке. Клады и шпицы прячутся под деревьями и среди камней — жизнь остается загадкой в этот знойный день 30 мая.
– Все в порядке, не будем нервничать.
«Вот-вот, – подумал Максим, – не будем забивать дурь своими мозгами».
Позже выяснилось, что бабка Василиса не такая уж и бука. Предложила перекусить на дорожку. Пусть и не нравится ей такая молодежь, а не по-христиански это – выпроводить, не накормив. Чугун с капустой и струганая вяленая лосина были как нельзя кстати.
– А вы сами-то местная, бабуль? – спросил Максим, испытывая перед бабкой неловкость. – Всю жизнь, поди, в Сибири прожили?
– Да нет, парень, – охотно делилась биографией старушка.
– А вас на родину не потянуло?
– Да я ж не дура, – отмахнулась бабка. – Помнишь, когда на западе границу вроде как приоткрыли? Понаехало в наш уезд всякой швали – и давай агитировать: у вас отсталый тут, царский режим, а у нас – каждому народу по республике, вот и у белорусов – свое государство… Многие поверили, собрали вещички, поехали – Борисенки, Ковальчики, Тарасевичи… Ждали от них писем, ждали, так и не дождались.
Он помнил, об этом писали. Много тайн скрывала Беловежская Пуща в сороковые-шестидесятые годы. Люди пропадали целыми семьями – десятками, сотнями, о жестокости орудующих в Белоруссии банд слагались мифы и легенды.
– А староверов в вашей деревеньке нет? – осторожно спросил Максим.
Бабка перекрестилась:
– Бог миловал, парень. В Мансурове когда-то проживали, в Порошине. В Гнездовом их пруд пруди – проехать вроде дозволяют, а вот выйти уже не дают.
С раскольниками он сталкивался еще на первых годах службы – когда в затерянной глуши Забайкалья возводили оборонные объекты. Старообрядческих сел в Сибири не меньше, чем православных. Со времен еще раскола, Петра, его наследниц. Добежали, поселились, живут. При Колчаке и после их почти не беспокоили, бежать по разным там Америкам нужды не было.
