В сердце сибирской столицы, где студенческие холмы тают в морозе, идет жара. Над городом гниет антициклон, и студенты чувствуют себя словно рыба на сковородке. Клады и шпицы прячутся под деревьями и среди камней — жизнь остается загадкой в этот знойный день 30 мая.
Остались села, церкви, имена – Евграф, Дормидонт, Тит, Митрофан, Лукерья, Прасковья – для города экзотичные. Порядки – жуткие, правила – неукоснительны. Традиции, конечно, поразмыло, но многие запреты сохранились – особенно табу на общение с никонианами (православными), латинами – католиками, магометанами, язычниками, – испокон веков эти конфессии считаются для староверов погаными.
– А чужих не наблюдали сегодня, бабушка?
Старушка могла похвастаться не только острым умом, но и наблюдательностью."
"– Чужие, говоришь? – она смотрела на него пристально, аж до нутра.
– В управу не заходили? – встрепенулась Катя.
– А кто ж их знает, дорогие мои, – старуха хмыкнула. – Но если и заходили, то все равно нет их уже в деревне, поехали куда-то к Феофанову, я как раз в магазин ходила – так они мимо меня благополучно и проехали…
– О боже, хоть бы они уехали… – взмолилась Катя и осеклась, когда на нее выставились две пары любопытных глаз.
В здании волостной управы работал единственный на деревню вентилятор, поэтому весь чиновный люд сидел в одной комнате и резался в шахматы. Вернее, резались двое – волостной старшина Крутиков и волостной же писарь Сидорчук (о чем вполголоса просветила секретарша-поломойка, скребущая «парадное»), а остальные – то ли старосты, то ли просто посторонние – являлись болельщиками.
– Смотри-ка, коня пожертвовал, – бормотал рыжеватый детина, просверливая пальцем дырку в шевелюре.
– Не пожертвовал, а зевнул, – фыркал курносый дядька в расписной косоворотке.
– Да чего ты понимаешь? – возмущался рыжий. – Не может Сидорчук зевнуть, он знаешь какой специалист!
– И ты специалист, – хохотнул курносый. – Борька, не вникаешь ни хрена – куда лезешь?
– Это кто не вникает ни хрена? – рыжий упер кулачищи в бока, надулся, как пузырь.
– Опять обиделся, – захихикал курносый. – Дородством бы взял, да рылом не вышел, Борька?
– Да сам ты! – рявкнул рыжий. – Нос курнос, а рыло дудкой!
– У меня дудкой?! – подскочил курносый.
Плешивый старшина оторвался от доски:
– А ну затухли, мать вашу!
– Нижайше просим прощения, что отрываем от работы, – раскланялся Максим. – Поговорить бы с самым главным.
– Вот с ним поговори, – ткнул волостной старшина в рыжего Борьку.
Аудитория грохнула.
