В сердце сибирской столицы, где студенческие холмы тают в морозе, идет жара. Над городом гниет антициклон, и студенты чувствуют себя словно рыба на сковородке. Клады и шпицы прячутся под деревьями и среди камней — жизнь остается загадкой в этот знойный день 30 мая.
– Мужчина, – оторвалась от дум Чеснокова, – не могли бы вы остановиться и оказать небольшую услугу скромной девушке из бедного негритянского квартала?
– Молчи, женщина, – прошипел Генка, – говорить буду я… Знаешь, Максим, – Генка судорожно полез во внутренний карман, – мы тут с Чесноковой составили план первоочередных мероприятий по одному важному делу, которое уже не в силах обходить молчанием…
– Нет, – отрезал Максим.
– Хорошо, – покорно вздохнул Генка. – Зайдем под другим углом. Допустим, клад приносит несчастье тому, кто первым берет его в руки.
– Нет, – отрезал Максим.
– Хорошо, – вздохнул Генка. – Зайдем под третьим углом. Имеется мнение, что духи-охранители не трогают человека, нашедшего клад, если он не собирается им воспользоваться в корыстных целях. Мы же не собираемся так поступать, верно? Мы хотим сдать клад в Художественный музей и получить скромное вознаграждение на бедность, а заодно покрыть свои имена неувядаемой сла…
– Нет! – рявкнул Максим, обнял помалкивающую Аллу и зашагал дальше по аллее.
– Совсем сдурел, – сказала в спину Чеснокова. – Твоему психологу срочно требуется психиатр, понял?
– Поедем сами, – сказал Генка. – На кой нам сдался этот упаднический тип? Соберем команду, поступим по-умному. Утрем ему нос.
Максим застонал, сделав вынужденную остановку.
– Я знала, что мы заразим его оптимизмом! – возликовала Чеснокова. – Только ничего не говори, Казаченко! Топайте, куда топали. Сдадим экзамены, а потом поговорим. И не смотри так злобно, идите уж, полночь близится…
– Пойдем, – потянула его Алла, – Чеснокова права – тема требует разрешения. Мы не сможем жить под этим грузом. Вот только про Художественный музей… не знаю.
