В сердце сибирской столицы, где студенческие холмы тают в морозе, идет жара. Над городом гниет антициклон, и студенты чувствуют себя словно рыба на сковородке. Клады и шпицы прячутся под деревьями и среди камней — жизнь остается загадкой в этот знойный день 30 мая.
Убил бы за такие новости! Бежал, поддерживая кобуру от «маузера», махал свободной рукой, словно поезд без него уже поехал:
– Товарищ Субботин, товарищ Субботин!!! – Вкатился в теплушку и выдал: – Яков Михайлович, такой вот кунштюк…
– По-русски выражайся, – буркнул Субботин.
– А я и выражаюсь по-русски… Чехи мятеж подняли… Вот гады… Им свободу дали, а они… Депеша нам пришла, Яков Михайлович, с Измайловки, это следующая станция, телеграфист успел принять и сюда отстучать, пока те не прибежали… По всем станциям и эшелонам бунтуют чехи, сбрасывают ревкомы и свою власть ставят… Через Измайловку уже не пройти, ждут.
"Субботин застонал, врезал кулаком по теплушке – аж дрожь пошла. Не горазд он был на самурайское самообладание… Откуда знать Субботину, что товарищем Троцким в связи с активизацией белых недобитков на Урале отдан приказ разоружить растянутые по Транссибу чехословацкие формирования и взять под стражу? А последним такой расклад не понравился.
Подскочил Рыбский:
– Яков, надо обратно. Не пробиться.
– Куда обратно?! – гневно завопил Субботин. – Ты понимаешь, что мелешь?!
– Обратно – в Иркутск. Не дрова везем, Яков… – Он схватил Субботина за грудки, встряхнул: – Очнись, командир. Лучше время потерять, чем груз и самим подохнуть. Пойми, чехи рассредоточатся по крупным станциям, пустые эшелоны на путях не оставят – отведут в тупики и отстойники.
Вернулось самообладание и больше не терялось. Двое бойцов побежали в голову состава – предупредить машиниста, чтобы не трогался. Отцепили последние два вагона, махнули: проваливай. Четверо в депо – по шпалам, – откуда вскоре загремели выстрелы. Выполз грузовой паровоз инженера Лопушинского с бледным машинистом и тендером на привязи. Молодцы товарищи, хоть с углем проблем не будет… Время поджимало, он подпрыгивал от нетерпения.
Сорок верст до Березовой, а там и чехи проснулись. Эшелона на путях уже не было. Разношерстная публика давилась на платформе – провинциальный люд, прореженный мундирами нерусской армии.
