Сергей притих, призадумался:
— Нет, не знаю таких мест. И на карте не было. Видно, где-то здорово наплутали… — И вдруг, как будто что-то вспомнив, спросил: — А где хозяин-то сам?
— Тима? — вспыхнула Ченка и тут же потухла. — Так в горот хоти. Отнако, — посмотрела на Улю, — тавно ходи…
— В какой город?… — тихо поправил Сергей.
— Мой не знай, отнако. Каварят, там дела у него. Но скоро назат хоти… — сомневаясь в собственных словах, заключила она. — Пудем месте шить.
— Так как-то? — стараясь не обидеть хозяйку дома, поинтересовался Сергей.
— Што?
— Ну, это самое… Как долго вы вот так живёте?
— Та тавно, отнако. Вон, Ульянка пальшая, скоро муша нато.
— Мужа?! Так она же маленькая совсем! — бросая благодарный взгляд на свою спасительницу, тихо проговорил русский. — Какой муж, она ещё…
— Хох! Ты слепой, как крот! Твои глаза не витят тальше носа! — взорвалась Ченка, замахала руками, как ольха на ветру. — Моей Ульке чишнацать лет. И я так родила её. Она сапсем пальшая. Белку стреляет карашо, только в голову.
На лыжах бегает, как кабарга. Уже три шкуры с амикана сняла. Чум умеет ставить, сети вяжет, рыбу ловит. Бисером шьёт, никто так не может. Шкуры расшивает, все в город везут, Тима хвалит, тарит назад слаткие канфеты, пряники. Осень любит доську! Винтовку карошую прислал, так, таром. Платок прислал, платье. А ты каваришь, маненькая! У нас, отнако, замуш рано ходят. Только вот Тима не хочет, каварит, сам приедет сам муша найдёт. Загбой говорил за Асылзака выдать. Агафон ругается, злой сопсем стал, как нинакин[5].
Сказал, приедет Асылзак, голову рубить будет…
Слушает Сергей внимательно, чем дальше, тем больше глаза на лоб лезут. Наконец-то выждал, когда Ченка замолчала, тихо заговорил:
— Да-а, ну и дела у вас тут происходят. Как в Древнем Риме. Тима — хозяин прииска, Агафон всем распоряжается. Вы что здесь — на положении рабов?
Говорит, а сам смотрит на Улю внимательно, как она передвигается по избе. Вдруг поймал её глаза, утонул в глубине очаровательного водопада, загорелся искрами стреляющего костра.
Почувствовав что-то новое, необычное, Уля замерла застигнутой врасплох белкой, испугалась пугливой кабарожкой, которая увидела росомаху. Сердце непонятно вздрогнуло, на мгновение остановилось, а потом забилось капелью.
Едва не выронив из своих рук кружку с отваром, Уля передала бульон матери, при этом плеснув содержимое ей на руки. Горячие капли, неловко пролитые дрожащими руками дочери, были восприняты Ченкой упрёком.
