Продолжение эпического романа о судьбах людей Восточной Сибири. В период золотой лихорадки начала XX века обычные таёжники становятся либо жестокими стяжателями, либо безправными рабами. История раскрывает, как жажда наживы разрушает человеческие связи и моральные устои в условиях сибирской...
И меня держишь, — угрюмо проговорила Пелагия, тут же вдруг подскочила к Ивану, присела подле него на корточки и, глядя прямо в глаза, взмолилась:
— Ваня! Давай уйдём в город. Будем жить, как все люди, дом купим, огород садить буду. Ты работать пойдёшь. Вечерами в гости ходить к знакомым надумаем или к себе кого позовём. А тут что? Пропадём в этой тайге, и молодость пройдёт, и жизнь…
— Погодь маленько. — Иван понизил голос до полушёпота. — Надоть ещё немного деньжат подкопить… Али золотишка. Потом можно и дело своё небольшое открыть. — Задумчиво посмотрел в окно. — Хочу ямской двор открыть. Чтобы кони были да ямщики на меня работали.
— Так сколько ждать-то?
— Не знаю. Потерпи ещё, год-два. Не более. А там всё ясно будет, — пообещал Иван, а сам исподлобья глянул на жену. — А ты, пока время есть, давай дитя зачинай. Ребёнка хочу, парнишку. Чтоб такой же лиходей, как и я, был, на коне стоя мог скакать. Да на меня похож и лицом, и характером. Как то, получится?
— Не знаю, — неуверенно ответила Пелагия. — Всё от тебя зависит…
— Тако же, я стараюсь! Ночами радею. Сколько можно? Люди вон говорят, и одного раза хватает…
Слушает мужа женщина, а сама не слышит. О своём думает. Проворные руки вытащили из печи пышные, золотистые булочки. Тут же смазала их сливочным маслом, переложила в кедровую бадейку, накрыла чистым полотенцем.
— Есть сейчас будешь или их дождёмся? — спонтанно спросила у Ивана.
— Дык, придут, поди уж, скоро. Вместе и сядем. Время пока есть. Пойду коням овса задам да корове сена. — И топнул по полу только что подшитым валенком. — Может, в тот момент и соберёмся…
Пустил в избу морозный воздух, хлопнул дверью. Стихая, по снегу заскрипели валенки. Пелагия ещё несколько мгновений постояла у стола, потом вдруг побежала к себе в комнату, упала на кровать, в подушки и, едва не захлёбываясь, горько заплакала. Вот так уже, возможно, сотый или даже тысячный раз она предавала свои чувства молчаливой постели, которая никогда и никому не выдаст её тайны. День за днём, после того дня, когда она переступила порог этого дома. Шесть лет отлучения от родных мест, заточения, холода, насилия… Она даже не могла поделиться с кем-то своей болью, обидой, разочарованием. Уля ещё слишком молода, не поймёт. А Ченке нельзя доверять тайн, потому что в любом случае она будет требовать справедливости, что для обеих может окончиться плохо. А больше и рассказывать-то некому. Иван в лучшем случае рассердится, а того и гляди, будет бить. Про Агафона и говорить не стоит.
