В мир Дарха и его эйдосов врывается страж света, открытие которого потрясает равновесие магии. Темные тени дархов несут вечность, но ее цена - беспрерывное падение к смерти. Книга раскрывает секреты Дарха и эйдосов, заставляя читателей вглядываться в глубину своих собственных возможностей и ужасов....
– В правом ботинке у него была заначка! Петарды или что-то в этом духе. Грохнет их в метро или по дороге, – сказал Меф, когда Чимоданов уехал.
– Откуда знаешь? – удивилась Даф.
– Интуиция! Я видел, как он ехидно косился на ботинок, когда Петруччо выгребал зажигалки.
Даф как-то странно уставилась на него.
– А почему Чимоданову не сказал? – быстро спросила она.
– Да ну… С ним невозможно разговаривать. Он все время «я» да «я». Да так прочно садится, что и не собьешь его. Начнешь с ним говорить о чем-то абстрактном, скажем, об Атлантиде.
– Все равно надо было сказать про петарду, – сомневаясь, сказала Даф.
– Что я тебе, Тухломон, доносить на кого попало? – возмутился Меф.
– Это был бы не донос, – возразила Даф.
– А что?
Даф провела языком по нижней губе, точно пробуя ее на вкус.
– Ну не знаю… гражданская сознательность, например.
– Гражданская сознательность – это когда узнал, что террористы хотят взорвать пункт приема стеклотары и, не беспокоя милицию, сам навалял им ручкой от лопаты.
Улита хихикнула. Она подняла трубку черного телефонного аппарата, стоявшего некогда в штабе Ленинградского фронта, и проверила, не прилип ли к микрофону подслушивающий суккуб, превратившийся в чешуйку перхоти. Это был старый распространенный фокус.
– Ты отстал от жизни, Меф! Теперь все гражданская сознательность.
– Как-то мы отвлеклись от главного. Бедный Чимоданов едет, а в рюкзаке у него вредоносный башибузук с петардами, – напомнила Даф.
– Ну не такой уж Зудука и вредоносный! – сказал Меф. – Недавно я просыпаюсь, а он сидит у меня на подушке и смотрит грустно, будто тоскует. Даже ножами метательными не заинтересовался. А их в стене штук шесть торчало.
