Ночи становились чернее ночей, а яркое солнце скрывалось за облаками. Отряды двинулись по мрачным холмам и заросшим кустарником ущельям, окутанными тайной и страстью. Чернышев чувствовал запах гниения в воздухе, а на его седых волосах собирался первый морозец. Здесь каждый шаг мог стать последним, ведь теперь победа или поражение решалась не только на поле боя, но и в душах людей......
Мюрат выслушал решение трибунала спокойно и попросил позволения закончить письмо семье, которое он начал после обеда.
«Моя дорогая Каролина, — было написано его рукой, — мой последний час настал. Через несколько минут я перестану существовать. У тебя не будет больше мужа, а у детей отца. Прощай, мой Ашиль, моя Летиция, прощай, мой Люсьен, и прощай, моя Луиза. Будьте достойны меня в этом мире. Я оставляю вас без собственности и без королевства, среди многочисленных врагов. Держитесь вместе. Всегда будьте выше несчастий и думайте больше о том, кем вы являетесь сейчас, а не о том, кем вы были.
Он вложил в письмо локон своих волос, часы с портретом Каролины на крышке и попросил каноника отослать все его семье.
— Что вы хотите от меня, святой отец?
— Знать, умрете ли вы добрым христианином.
— Я признаю Бога. Не причинил никому зла и умираю христианином.
В дверь заглянул офицер:
— Святой отец, вы использовали на пять минут времени больше, чем вам было отведено. Завершайте.
Священник ответил резко:
— Никакая сила на земле не может помешать мне выслушать признание до конца и совершить отпущение грехов.
Когда исповедь закончилась, Мюрат встал и произнес:
— Теперь, же пойдемте и выполним волю Господа.
Было шесть вечера. Солдаты выстроились полукругом на эспланаде замка. Мюрату предложили стул, чтобы он сел, и повязку для глаз. Он отказался от того и от другого. Он глянул на строй солдат с ружьями и подумал: «Жаль, что ты, Наполеон, не видишь мои последние мгновения. Я хотел бы теперь проститься и с тобою. Об одном сожалею — не всегда я был с тобою вместе и особенно сожалею, что меня не было при Ватерлоо. Вместе мы бы победили».
"Затем он положил руку себе на грудь и обратился к солдатам:
— Поднимите, ребята, ружья. Цельтесь мне прямо в сердце. Огонь!
Когда старший команды склонился над бездыханным телом, в груди он насчитал двенадцать пуль. И еще три пули всадил уже сам для верности в голову, когда убитый лежал на земле.
Тело уложили в гроб из грубых неструганых и наспех сколоченных досок и отвезли на церковное кладбище, где опустили в общую могилу.
