– Некромагия, тьма ее побери! А ну хватит! Отпусти Глома, или тебе придется драться со мной! А вы, остальные, что, заснули? – крикнул Баб-Ягун.
Хотя Гуня никогда не был его другом, Ягун не собирался допустить, чтобы того прикончили у него на глазах. И другие старшекурсники, Ягун чувствовал это, готовы ринуться ему на подмогу. Семь-Пень-Дыр совсем неплох в драке, да и Пельменник, как свой, Тибидохский, не станет стоять и смотреть, как из его друзей делают мертвяков. К тому же рядом Танька с ошеломляюще ярким Искрисом фронтисом, Гробыня с заковыристыми запуками и Шито-Крыто, недурно знающая темную магию.
Они тоже не останутся в стороне в случае решающей схватки. «Эх, жаль, Шурасика нет и малютки Клоппика!» – мелькнуло в мыслях у Ягуна.
Лишившись трости, Глеб Бейбарсов не стал поднимать ее. Он отступил на шаг назад и, чуть согнув пальцы, выставил вперед руки в оборонительной стойке практикующего темного мага. Сомнений не оставалось – Глеб мог сражаться и без трости и едва ли многим хуже.
Папка с рисунками выскользнула у Глеба из-под руки, упала на землю и открылась.
Ягун, машинально заглянувший внутрь, заметил там портрет углем. Кажется, портрет девушки. Прежде чем Ягун разглядел еще что-то, Бейбарсов спохватился и захлопнул крышку папки ногой.
Лена Свеколт и Жанна Аббатикова встали с Бейбарсовым спина к спине, образовав правильный треугольник. Телепат Ягун ощутил, как усилилось темное магическое поле. Эти трое составляли единое целое. Шесть рук с полусогнутыми пальцами, отрешенный взгляд.
Темный боевой сгусток магии. Дар мертвой темной ведьмы вновь собрался воедино из трех раздробленных составляющих.
Старшекурсники Тибидохса угрожающе столпились вокруг. Кто-то помогал встать кашляющему Гуне. Кто-то готов был ринуться вперед.
– Остановитесь! Мы не желаем ссоры. Вашему приятелю Глеб не сделал бы ничего дурного. Он запустил бы его сердце вновь. Он это умеет. Мы все умеем, – негромко сказала скуластая девушка, та самая, с косами разных цветов. Так в Тибидохсе впервые услышали голос Лены Свеколт.
– Ничего себе шуточки, родненькие мои! Довести человека до клинической смерти, а потом вновь запустить сердце! – с негодованием сказала Зализина.
Она стащила с ноги туфлю с высоким каблуком-шпилькой и собиралась заговорить ее для прицельного метания. Причем заговорить так, чтобы, срикошетив от воспитанников ведьмы, туфля отлетела непременно в лоб Гроттерше.
– Глеб не любит, когда его оскорбляют, и еще он ненавидит, когда кто-то смотрит его картины.
