Несмотря на дождливую погоду и непрекращающийся шум дождя, Таня Гроттер не может оставаться равнодушной к жизни вокруг нее. Ее взгляд постоянно перемещается между заботами дома и профессиональными обязанностями, но всегда остается проникающим на подмостки театра, где она является актрисой пенсне Ноя — знаменитым макияжем, который делает ее лицо незабываемым....
Графин ловко извлек из воздуха длинный свиток пергамента:
– От имени Генерального совета Магщества, лично Бессмертника Кощеева и от моего собственного имени позвольте мне зачитать соболезнования…
– От чьего имени? – переспросил вдруг Сарданапал.
– Простите?.. – удивился Калиостров. – Я сказал, от Генерального совета Магщества и моего со…
– Нет, там было еще одно имя. Бессмертник Кощеев, я не ослышался? И этот… этот червь еще осмеливается глумиться! – закипел академик.
– Не говорите ничего лишнего! Умоляю вас! Господин Кощеев крайне жалеет, что ради восстановления справедливости… – залебезил Графин.
Усы академика гневно запрыгали. Щеки его порозовели.
– Позвольте-ка побеспокоить! – сказал он и, выдернув из рук Калиострова пергамент, разорвал его.
– Вы за это ответите! Это официальный документ! Попытка примирения между Тибидохсом и Магществом! – пискнул Графин.
Рядом упала скамья. Это встал Тарарах. Он отодвинул преподавательский столик, засопел и боком стал надвигаться на Калиострова.
– Щас помиримся! Сперва подеремся, а там и помиримся! – сказал он.
Но Тарараха опередила Медузия. Она даже не стала вставать. Лишь волосы на ее голове зашипели, а зрачки расширились так, что заняли всю радужку.
– Считаю до нуля, и кто-то отправляется за Жуткие Ворота проявлять чудеса геройства! Ноль! – спокойно произнесла Медузия и подняла перстень.
– Не-е-ет! – завопил насмерть перепуганный Графин. Прыгая зигзагами и спасаясь от воображаемой искры, он метнулся за дверь, а еще через минуту яркая красноватая вспышка доказала, что он телепортировал.
"– Да, не герой оказался. А такой мужчина был обходительный. Рыцарь, ручки целовал… Каждый пальчик, бывало, обмусолит и что-нибудь приятненькое скажет… Фисташковый там, шоколадный, мармеладный, сахарный… – грустно сказала Великая Зуби.
Готфрид Бульонский ревниво чихнул в гречневую кашу. Копье, не знающее промаха, само собой запрыгало, стуча по полу древком.
– Утихни, Готфричка! Я же тебя люблю! Ты у меня единственный, – утешила его Зуби и, честно задумавшись, добавила: – В своем роде…
– Да, жаль, что Кощеев бессмертен! Я б его… – протянул Тарарах.
– Бессмертие – отличный способ сделать из дурака подлеца.
